Глава 8. Плата теплом
Страница 41 из 103
Настройки чтения
18px
1.8
1

Глава 8. Плата теплом

Страница 41

– Я потратил слишком много силы.

– Ты потратил её, сам того не замечая. Вот в чём беда. Слушай, раз уж лежишь. Я сто лет мёртвый, кое-что успел понять.

И он рассказал. Не так, как рассказывают учебники, по пунктам, а по-генеральски: с отступлениями, ругательствами, примерами из какой-то кампании, в которой я не понимал ни названий, ни сторон. Но суть я уловил, и суть была такой.

Дар не бесплатный. Каждый голос, который я слышу, берёт у меня тепло. Немного, по капле. Один голос – терпимо, как сквозняк из форточки. Десять голосов – уже холодно. Сотня – как в прорубь. Но берёт не только слушание. Берёт и то, что я делаю, чтобы не слушать. Стена, за которую я задвигаю хор мёртвых, держится не сама по себе. Её держу я, своими силами, всё время, пока она стоит. На погосте в Тихом Поле я держал её от силы час в день. На поляне – всё утро, от самого рассвета, против сотни дуэлянтов под травой, да ещё лёд Глеба, да ещё поручик, да ещё моё собственное «надавить» на каротидный синус, которое, как выяснилось, тоже было даром, а не одной анатомией.

– Я не давил даром, – возразил я. – Это был приём. Чистая физиология.

– Физиология, – передразнил генерал. – Ты, лекарь, Стужева держал за шею три секунды. А он упал, как подкошенный. Ты думаешь, это твоя физиология? Это твой холод в него пошёл. Через руку. Ты его остудил изнутри. Хорошо, что три секунды, а не десять, а то бы тебе Митя пульс не нашёл. У Стужева.

Я вспомнил, как пальцы нашли на запястье Глеба редкий пульс. Сорок восемь. Слишком редкий для обычного рефлекса. Я тогда отметил это и сразу забыл, потому что падал сам.

По старой привычке я назвал бы это интересным наблюдением, требующим дальнейшего изучения. Сейчас мне просто стало не по себе.

– Сила растёт, – продолжал генерал. – Как мышца. Каждый раз, когда тебя забирает холод и ты возвращаешься, ты возвращаешься немного сильнее. Сейчас ты их только слышишь. Они говорят что хотят. Потом сможешь спрашивать – так, что не ответить нельзя. Потом – видеть, как они умерли, их последние минуты, будто сам там был. Потом звать – из любого места, хоть с того конца Империи. А потом…

Он замолчал.

– А потом? – спросил я.

– А потом то, о чём говорить не принято. Поднимать. Так в старых книгах пишут. Я сам не видел. И не хочу.

Я сидел на лавке, кутаясь в тулуп, и смотрел на свои руки. Узкие, юношеские, с длинными пальцами, на которых ещё не было ни одной мозоли от скальпеля.

– Откуда вы всё это знаете? – спросил я. – Если в Уложении три строчки, а последний носитель сорок лет назад пропал под Тверью?

назадназад
1 ... 39 40 41 42 43 ... 103
впередвперед