– Я куплю новую.
– Лошади у нас всё равно нет.
Я сел на лавку и впервые за три дня взял в руки телефон. Он был заряжен: Алёна, видимо, позаботилась и о нём, как позаботилась бы о больном телёнке и его ошейнике.
Сообщений было много.
Семейный чат «Род Ратмировых» за эти три дня разрастался так, будто род Ратмировых наконец нашёл общую тему для разговора. Первым, утром во вторник, написал Ростислав: «Говорят, могильщик уложил Стужева!!! На Введенской!!! Голыми руками!!!» Восклицательных знаков было больше, чем букв. Потом Ярополк: «Это правда?» Потом какие-то тётки и кузины, которых я не знал: «Немыслимо», «Позор», «А Глеб-то как?», «Глеб жив?», «Говорят, Слава сам чуть не умер». Потом снова Ростислав, уже вечером: «Глеб жив. Слава вроде тоже. Отец молчит». Отец, действительно, молчал. Ни одного сообщения.
От Дарьи было три: «Митя говорит, вы чуть не умерли». «Отец в бешенстве, что я ввязалась в эту дуэль. Сидеть мне под домашним арестом до Рождества. Оно того стоило». И последнее, вчерашнее: «Глеб в Москве, жив-здоров, но не выходит из дома. Ходят слухи, что его отец сам в бешенстве, причём не на вас. Почему – не знаю. Узнаю».
И один пропущенный звонок. Потом сообщение – от дяди Всеволода.
«Слава, родной. Узнал про поединок, места себе не нахожу. Как ты? Береги себя, ради бога. Отец, конечно, вне себя, но я ему говорю: мальчишка защищал честь. И всё же – зачем ты поехал на вечер к Зарецким? Тебе ведь нельзя было в Москву. Позвони мне, как сможешь. Обнимаю».
Я перечитал сообщение дважды. Тёплое, заботливое, без единой фальшивой ноты. Ровно такое, какое должен написать любящий дядя.
И всё же я заметил вопрос. Не «как ты себя чувствуешь» и не «чем тебе помочь». Зачем ты поехал к Зарецким.
Я двадцать лет слушал, какие вопросы задают люди на опознании. Плохо тому, кто задаёт не тот вопрос. Но ещё хуже тому, кто замечает, что вопрос был не тот, и ничего с этим не делает.
Пока я решил ничего с этим не делать. Только запомнить.
* * *
Вечером, когда Алёна ушла доить соседскую корову, а Фомич – «проверять ограду», то есть в сарай, генерал наконец заговорил.
Эти три дня он молчал. Не исчез – я чувствовал его в перстне, как чувствуешь человека, который сидит у твоей больничной койки и делает вид, что читает газету. Но молчал. Видимо, даже генералы от инфантерии понимают, когда лучше помолчать.
– Ну что, лекарь, – сказал он. – Отогрелся?
– Отчасти.
– Отчасти – это хорошо. Целиком ты теперь отогреешься разве что в гробу. Да и то вряд ли. – Он помолчал. – Ты ведь не понял, что с тобой случилось на поляне?