Мальчик этого так и не дождался. Но, может быть, хоть это я могу для него сделать.
– Спасу, – сказал я. – Постараюсь.
– Кто мог хотеть его смерти? – спросил я генерала.
– Да пол-Москвы, – мрачно ответил генерал. – Мстислав тридцать лет никому не уступал ни земли, ни голоса в Совете. Его враги за это время состарились, а их дети выросли и тоже стали врагами. Это ж Ратмировы, лекарь. Нас любят только мёртвые. И то не все.
Холод становился нестерпимым. Пальцы не гнулись, колени дрожали, и я понял, что если просижу здесь ещё десять минут, то Фомичу утром придётся вызывать не травницу, а прежнего смотрителя, чтобы тот принял у меня дела. Я с трудом поднялся. Фонарь в руке мигал: батарейки, видимо, тоже не любили мой дар.
– Я приду ещё, – сказал я. – Завтра. Подумай, может, вспомнишь что-нибудь. Любую мелочь. Запах, звук, слово.
– Святослав, – позвала Лиза, когда я уже повернулся уходить.
Голос у неё стал совсем тихим. Ветер стих, ангелы стояли неподвижно, и даже далёкий гул погоста будто замер, прислушиваясь.
– Будь осторожен. Он ещё здесь. Он ходит среди нас.
– Кто?
– Тот, кто считал. Я узнала его шёпот, когда меня хоронили. Лиц мы отсюда не видим, только слышим. Он наклонился к самой могиле, когда все уже отходили, и прошептал: «Спи, любопытная». Так шепчут, когда улыбаются. – Она помолчала, и иней на ленте «Моей Лизе» хрустнул, как сухой лист. – Он был на моих похоронах. Стоял у могилы и улыбался.
Утром меня разбудил грохот бидонов.
Я спустился на кухню, завернувшись в тулуп, как ямщик, и обнаружил там Фомича в состоянии тяжёлого утреннего раскаяния и девушку, которая расставляла на лавке трёхлитровые банки с молоком так решительно, будто молоко лично перед ней провинилось.
Она была крепкая, невысокая, загорелая так, как загорают не на курортах, а в поле, и загар этот держался до самого октября. Тёмные волосы были стянуты в тугую косу, на плечах – мужская куртка не по размеру, на ногах – резиновые сапоги, заляпанные до колен. Лет восемнадцати, не больше. Взгляд прямой и спокойный, без всякого почтения к сиятельствам: так смотрит ветеринар на породистую собаку – порода породой, а лапу дай.
– Алёна, – представилась она, вытирая руки о куртку. – Внучка. А вы, значит, барин-смотритель.
– Святослав.
– Знаю. – Она оглядела меня с головы до ног и обратно. – Вы ночью на погосте были.
Я покосился на Фомича. Фомич сделал вид, что глубоко погружён в изучение кружки с рассолом.
– Дед спал, – сказала Алёна, не оборачиваясь к деду. – Он, когда выпьет, хоть из пушки пали. А у вас на сапогах глина рыжая. У нас на погосте глина серая, а рыжая – только на Зарецком участке. Им песок с карьера возили, когда ограду ставили.