– Не знаю, кто такая фармакология, – сказала Алёна. – А травы знаю. Ешьте, остынет.
И ушла.
Дарья проводила её взглядом и с интересом посмотрела на меня.
– Она вас любит.
– Она меня кормит. Это разные вещи.
– В деревне – одно и то же, – уверенно сказала Дарья и вернулась к гипсу.
* * *
Когда слепки были готовы, а Дарья в третий раз за день спросила, почему мы не вызываем урядника, я ответил честно. Почти.
– Потому что урядник приедет, посмотрит, напишет «хулиганство» и уедет. Это в лучшем случае. В худшем – напишет, что могилу разрыл новый смотритель с нечистым даром. Потому что больше некому. А через час об этом будет знать Синод.
– А Зарецкие?
– Зарецким сказать надо. Обязательно. Но не сегодня. Сегодня я хочу понять, что именно мы им скажем.
Дарья подумала и кивнула.
– Я скажу отцу. Не про вас. Скажу, что поступил сигнал. Анонимный. Он разозлится, но поедет. Он всегда едет, когда речь о могилах. Он говорит, это последнее, что у человека остаётся, и это надо охранять.
Я вдруг подумал, что начальник сыска Кречетов мне, пожалуй, понравился бы.
Оставалось последнее. То, что в моей прежней жизни сделал бы любой хороший криминалист, но что не пришло в голову ни одному копателю могил.
– Фомич, – позвал я. – У вас в доме есть сито?
– Какое сито, барин?
– Мучное. Частое.
Фомич посмотрел на меня как на сумасшедшего, но сито принёс. Старое, с деревянным ободом, с дыркой сбоку, заштопанной проволокой. Алёна, проходя мимо, увидела его у меня в руках, остановилась и сказала: «Это бабушкино», – таким голосом, что я пообещал вернуть его в целости.
Копатель закапывал быстро и кое-как. Часть глины из ямы он так и оставил кучей рядом, у ограды: видимо, не хватило сил или времени. Именно эта куча меня и интересовала. Всё, что могло упасть в яму, пока он копал, сейчас лежало в ней.
Мы просеивали её втроём, по горсти. Я держал сито. Дарья подавала глину в перчатках. Фомич крестился и подсвечивал фонарём, хотя был день: ему так было спокойнее. Глина была смёрзшаяся, комьями, и каждый ком приходилось разминать пальцами. Через полчаса я уже не чувствовал рук. Через час нашёл первое: обломок сигареты с золотым ободком. Дорогие, не деревенские. Дарья упаковала её в пакетик. Потом – несколько гвоздей, длинных, кованых, которыми был заколочен гроб. Потом щепку от крышки.
А потом на сетке, среди рыжих комочков, что-то тускло блеснуло.
Я отложил сито и взял это двумя пальцами.
Пуговица. Маленькая, круглая, с ушком, позолоченная. С обрывком тёмно-синей нитки, ещё продетым в ушко. Значит, не потеряли давно, а оторвали этой ночью: зацепились за что-то, когда наклонялись над ямой, и не заметили.