– Опять синий, – сказала она наконец. – Пойдёмте в дом.
За щами я рассказал им всё. Не про голоса – про голоса Фомич знал и не хотел слышать подробностей, а Алёна догадывалась сама. Про сыск. Про Глеба. Про векселя, рябого мужика и шёпот из телефона. Про медальон, который кто-то снял с шеи Лизы прямо в гробу, а потом, если я не ошибся в людях, захотел превратить в деньги.
– Почему в деньги? – спросила Алёна.
– Потому что тот, кто его снял, был дворянин. Ему медальон нужен, чтобы никто не увидел, что внутри. А тот, кто копал, – слуга. Слуге за работу платят мало, а золото есть золото. Если медальон золотой, слуга его не выбросит. Слуга его заложит.
Я видел такое трижды. Кольцо с убитой, которое сожитель отнёс в скупку на следующее утро. Часы, которые санитар снял с покойника в приёмном покое. Однажды – золотую коронку. Люди, которым не заплатили как следует, всегда находят способ доплатить себе сами.
– В Москве ломбардов сотни, – сказал Фомич мрачно.
– Значит, будем искать.
– Как?
Я посмотрел в окно, на погост за оградой, на мокрые кресты и покосившиеся оградки, на ту часть кладбища, где за отдельной кованой решёткой лежали купцы.
– Спросим, – сказал я.
* * *
Аграфена Пахомовна ждала меня у своей могилы. Вернее, не ждала – она не умела ждать, – а говорила. Сразу, с середины, как будто мы расстались минуту назад.
– …и не говори, Слава, и не оправдывайся, я всё знаю. И про сыск знаю, и про монастырь знаю, и что Глебушку Стужева заморозили, бедного, тоже знаю. К нам тут вчера Матрёна Сысоевна новенькая прибыла, с Пресни, так она всё как есть пересказала, в газете вычитала перед смертью, царствие ей небесное, хорошая женщина, хоть и болтушка.
Я сел на скамейку у её оградки и плотнее закутался в оба шарфа.
В этом был главный секрет Аграфены Пахомовны, который я понял только сейчас. Мёртвые не ходят друг к другу в гости. Каждый говорит только там, где лежит. Но на погост каждую неделю привозят новых. И каждый новый приносит с собой последние новости – всё, что слышал, читал и видел перед смертью. А Аграфена Пахомовна, первая сплетница Тихого Поля, встречала каждого и допрашивала с пристрастием. Лучше любой агентуры. Лучше любого сыска.
– Аграфена Пахомовна, – сказал я. – Мне нужен ломбардщик.
Она замолчала. Совсем ненадолго – на секунду, не больше. Для неё это было как для другого час молчания.
– Это которого? – спросила она с подозрением.
– Любого. Который брал в заклад золото последние две недели и умер. Или любого, кто знает такого ломбардщика.
– Батюшки, – сказала Аграфена Пахомовна с нежностью. – Слава. Ты на погосте у купчихи просишь ломбардщика. Это как у пчелы мёду спросить.