– Подклет, – подумал я. – Я рад тебя слышать.
– Рад он, – проворчал генерал. Но я слышал, что он тоже рад. – Чуть деда не потерял. Ратмировы так не поступают… Ладно. Бери свою тетрадку, и пошли отсюда, пока эти святые отцы опять не начали.
Я рассовал по карманам телефон, бумажник и тетрадь. Всё остальное оставил в шкатулке и закрыл крышку. Воровать в монастыре мне не хотелось. Даже своё.
– Теперь к воде, – сказал Митрофан. – Под стеной водяной ход. Раньше по нему воду из реки в обитель носили, в осаду. Дверь там гнилая, плечом выбьешь.
– А дальше? – спросил я. – Шестьдесят вёрст до Москвы. Ночь. Снег.
– А дальше, отрок, – сказал Митрофан философски, – Бог подаст.
– Бог подаёт тем, кто сидит смирно, – сказал Варсонофий.
– Бог подаёт тем, кто стучит, – сказал Паисий. – Стучите, и отворят вам.
– Ему дверь не отворят, ему её плечом выбивать.
– Так это и есть – стучать. Сильно.
Водяной ход был длинный, сырой и шёл вниз, под уклон, к реке. Под ногами хлюпала вода. Голоса в стенах становились старше: здесь лежали те, кого хоронили ещё при первых царях, и говорили они так, что я не понимал половины слов. Холод шёл со всех сторон, от воды, от камня, от мёртвых, и я уже почти не различал, где кончается их холод и начинается мой.
Варсонофий шёл со мной всю дорогу. Вернее, его голос шёл: перепрыгивал из ниши в нишу, из стены в стену, как будто он сам себя провожал. Он не переставал ворчать. Про власти, про послушание, про нынешнюю молодёжь, которая и в схиме не постится как следует. Но когда я споткнулся о камень и чуть не уронил лампадку в воду, он первым сказал: «Под ноги смотри, нечистый». И я понял, что он тоже провожает.
Дверь в конце хода и правда была гнилая. Я выбил её со второго раза, плечом, и вывалился на заснеженный берег под крепостной стеной. Река шумела внизу чёрной водой. Над стеной висела мутная луна.
– Ну, ступай, – сказал Варсонофий из-за спины, из тёмного провала хода. Сухо, строго. – Ступай, отрок. Раз уж вылез. И лампадку за нас поставь. Где-нибудь. Когда сможешь.
– Поставлю, отче.
– Не мне. За Паисия. Ему нужнее.
– Сам ты ему нужнее, – отозвался Паисий. И оба замолчали. Я впервые за ночь услышал, как они молчат вместе.
* * *
Я сделал по берегу шагов двадцать, не больше.
На тропинке между стеной и рекой горел фонарь. Обычный керосиновый, на палке, воткнутой в снег. Рядом с фонарём на поваленном бревне сидел человек в чёрной рясе и тёплом подряснике, накинутом на плечи. Он сидел так, будто сидел здесь давно и вполне готов был просидеть ещё.
Отец Никодим поднялся мне навстречу.