– Надо.
– Сиди, – сказал Варсонофий.
– Выйти, – сказал Паисий.
– Тогда слушай, – сказал келарь Митрофан. – Пока эти двое спорят, ночь пройдёт. Третья половица от двери. Подними.
Третья половица от двери оказалась короче остальных и лежала чуть выше, будто её не раз поднимали. Я подцепил её ногтями. Она подалась с тихим скрипом, и снизу пахнуло сыростью, землёй и холодом, который был мне уже почти родным.
Под половицей начинались ступени. Узкие, каменные, стёртые посередине до ложбинок.
– Брат Пахомий в двенадцатом году вырыл, – с гордостью сказал келарь Митрофан. – Когда француз шёл. Казну прятал и святыни. Француз сюда так и не дошёл, а лаз остался. Братский корпус потом прямо поверх старого кладбища поставили, так что мы тут все под тобой, отрок, в подклете, рядком. Лезь. Свечку возьми.
Я взял с полки лампадку, стоявшую перед образом. Попросил прощения у Спаса. Спас смотрел на меня из угла строго, но, кажется, без возражений.
– Святотатство, – сказал Варсонофий.
– Свет во тьме светит, – сказал Паисий. – И тьма не объяла его.
– Не к месту.
– Очень даже к месту. Он же во тьму полез.
Я полез во тьму.
* * *
Ход шёл под землёй, низкий, так что пришлось идти согнувшись, и иногда разветвлялся. Митрофан командовал: налево, прямо, тут пригнись, тут ступенька. По обе стороны в стенах были ниши, и в нишах лежали кости. Аккуратно, по-хозяйски: черепа отдельно, длинные кости отдельно, связками, как дрова в поленнице. Над каждой нишей – табличка, процарапанная по камню: имя, год. Монахи не тратили на мёртвых гробов. Они тратили на них память.
Голоса шли из каждой ниши. Тихие, сонные, молитвенные. Когда я проходил мимо со своей лампадкой, они замолкали и прислушивались, как прислушиваются старики на завалинке, когда мимо идёт чужой.
– Сюда, – сказал Митрофан. – Казна.
Ход упёрся в низкую дверь, обитую ржавым железом. Замок на ней был такой, что им можно было бы убить человека, но ключ висел рядом, на гвозде, вбитом в стену.
– Брат Ферапонт ленивый, – пояснил Митрофан с нежностью. – Как и я в своё время. Кто ж в подклет полезет, говорит. Покойники, что ли?
За дверью был подклет собора: низкие своды, сундуки, окованные лари, полки с церковной утварью, свёрнутые хоругви, стопки старых книг. И на самом краю ближнего стола – жестяная шкатулка, которую при мне унёс отец Ферапонт. Видно, до утра её не собирались никуда переносить.
Замочек на шкатулке был игрушечный. Я взял с полки латунный подсвечник, поддел крышку его краем, и замок отскочил.
Перстень лежал сверху. Я надел его на палец.
– …ошибка, лекарь, большая ошибка, – договорил генерал так, будто между двумя словами не прошло пяти часов. Потом замолчал. Потом сказал другим голосом: – Это где мы? Это что, кости?