Я сел в машину.
Машина была чёрная, длинная, старая, с кожаными сиденьями, протёртыми до белизны, и иконкой Николая Чудотворца на приборной доске. Вёл её молодой монах с жиденькой бородкой, который за всю дорогу ни разу не обернулся. Никодим сел рядом со мной на заднее сиденье, сложил руки на коленях и закрыл глаза. От него пахло воском и ладаном. Я старался не дышать глубоко.
– Куда мы едем? – спросил я, когда Москва за окном сменилась мокрыми полями.
– В Молчанскую пустынь, – сказал Никодим, не открывая глаз. – Шестьдесят вёрст по Калужской дороге. Обитель строгая, старая, при Синоде с основания. Вам там понравится.
– Почему?
– Там двести лет хоронят братию. И никто не болтает.
Я не понял, шутит он или нет. Генерал понял.
– Шутит, – сказал он мрачно. – Это у них, лекарь, юмор такой. Синодальный. Я одного такого шутника в восемьсот… неважно. Его потом тоже в пустынь сослали.
– Вы ведь знаете, что я его не убивал, – сказал я Никодиму.
– Знаю.
– Тогда зачем?
Никодим открыл глаза и посмотрел в окно, на поля, по которым ветер гнал мокрый снег пополам с дождём.
– Приказ подписал не я, князь, – сказал он. – Я лишь выбрал обитель. Это всё, что мне было позволено выбрать. Помолчите теперь, прошу вас. Дорога длинная, а я сегодня не спал.
Он снова закрыл глаза. Через пять минут его дыхание стало ровным, как у спящего. Я не поверил ни на секунду. У меня был начальник, который точно так же «спал» на совещаниях и потом пересказывал каждое слово.
* * *
Молчанская пустынь стояла на холме над рекой, в кольце белых стен, с пятью тёмными главами собора, колокольней и рядами низких братских корпусов. Сумерки уже опускались, когда машина проехала под Святыми воротами, и в окнах келий загорались свечи.
И все двести лет похороненной братии заговорили разом.
Не так, как хор на погосте – не жалуясь, не сплетничая, не перекрикивая друг друга. Мёртвые монахи молились. Сотни голосов, тихих, ровных, на разные лады, вразнобой, на древнем языке, которого я почти не понимал. Гул шёл отовсюду – из-под плит у собора, из-под стен, из земли под ногами, из глубины холма. Как будто весь холм был одним огромным, тихо гудящим ульем.
Я поставил стену. Стена прогнулась и выстояла. Холод пробрал меня до зубов.
– Вот теперь понятно, – сказал генерал. – Шутник. Шутник, чтоб его.
Меня приняли по всей форме. Монастырский эконом, отец Ферапонт, полный и вежливый, с ключами на поясе, записал меня в толстую книгу, а потом попросил выложить на стол всё, что было при мне. Телефон. Бумажник. Ключ от меблированных комнат. Тетрадь в клетку со сметанным пятном. Прожжённый шарф – шарф, подумав, вернул. И перстень.