– Шёпот.
– Шёпот. «Вы плохо справились, князь. Но я не держу зла. Векселя ваши. Спите спокойно». А этот, рябой, встал у меня за спиной и положил мне руки на плечи. Будто дружески. И я… – Голос стал тише. – Я ледяной, Ратмиров. Я с пяти лет зимой без шапки бегал. Я не знал, что такое холодно. А тут… У него руки были как дно проруби. Мой холод против его был как вода против льда. Я хотел встать и не смог. Хотел крикнуть – и голоса не было. Он держал меня, а из телефона шептали. Долго. Ласково. Как ребёнку. «Спи, дуэлянт. Спи».
Спи, любопытная, сказали Лизе у пруда.
Я стоял у стола и чувствовал, как у меня немеют губы. Не от дара. Вернее, не только от дара.
– Сколько это длилось?
– Не знаю. Долго. В камине трещали дрова, мне было видно огонь, а я замерзал. Смешно, правда? Сидел в двух шагах от огня и замерзал. – Пауза. – Потом уже не было холодно. Было хорошо. Тепло. Говорят, так бывает.
– Так бывает, – сказал я.
Я видел таких на столе каждую зиму. Пьяных, заснувших в сугробе. У многих одежда была расстёгнута или снята: в последние минуты замерзающим кажется, что им жарко. Глеб ничего не снимал. Он не мог шевельнуться.
Над головой звякнула железная дверь.
– Князь, – позвал сверху Шмелёв. Голос у него был неловкий, как у человека, которому неудобно мешать. – Пять минут прошло. Даже семь.
– Ещё минуту, доктор.
Холод уже стоял у меня в плечах и подбирался к шее. Пальцы я почти не чувствовал. Я оперся ладонями о край стола, и на нержавейке под ними проступили белые пятна.
– Глеб, – сказал я. – Тот, в машине. Шёпот. Ты сидел рядом с ним. Что ещё ты помнишь? Хоть что-нибудь. Голос, руки, кольцо, звук. Что угодно.
– Я же сказал, я его не видел!
– Не видел. А что чувствовал?
Он замолчал. Я ждал. Это был тот же вопрос, который я задал Лужину, и я знал, что второй раз на такой вопрос у меня сил не хватит. Если Глеб не ответит сам, я не смогу его заставить.
– Мира, – вдруг сказал Глеб совсем другим голосом. – Она знает?
– Знает.
– Скажи ей… – Пауза. – Скажи, что я на неё не злился. За ту ночь. За то, что она грозила рассказать отцу. Она была права. Скажи, что надо было её послушать.
– Скажу.
– И отцу… Нет. Отцу ничего не говори. Он и так узнает. Он всегда всё узнаёт последним, но узнаёт.
Дверь наверху снова звякнула. Шаги на лестнице: Шмелёв спускался. Я повернулся к выходу.
– Ратмиров.
Я остановился.
– Запах, – сказал Глеб медленно, будто вытаскивал это откуда-то из глубины. – В машине. Я тогда думал, что от векселей, от спички. Но запах был ещё до спички. С самого начала, как только я сел. Как в церкви, когда отпевают. И как на пожарище наутро.