– Кто?
– Я же сказал – не знаю. – Он злился не на меня. На себя. – Мне пришла записка. В машину, под дворник. Без подписи. «Ваши векселя у меня. Отцу о них знать не обязательно. Приезжайте поговорить». И место. Набережная у Бабьегородской плотины, ночь, одиннадцать часов.
– И ты поехал.
– А ты бы не поехал? Девяносто тысяч, Ратмиров. Отец бы меня из рода выгнал. Как этих… – Он не договорил. Я знал, кого он имел в виду: Стужиных, которым дают фамилию без «-ев».
* * *
Он рассказывал, и я смотрел на его лицо, пока он говорил. Мёртвое лицо не меняется, что бы ни говорил голос, и от этого было не по себе. Губы серые, неподвижные, веки сомкнуты, а голос над ними – живой, злой, молодой.
На набережной у плотины его ждала машина. Большая, тёмная, без номеров – он заметил это, когда подходил. Задняя дверь открылась сама. Внутри было темно: ни лампочки в салоне, ни огонька приборной доски, стёкла затянуты изнутри чёрной плёнкой. Он сел. Дверь закрылась.
– Он сидел рядом, – сказал Глеб. – В полуметре. Я его не видел. Совсем. Даже силуэта. Только чувствовал, что он там. И слышал.
– Он говорил шёпотом, – сказал я.
– Откуда ты…
– Неважно. Говори.
– Шёпотом. Всё время. Вежливо, даже ласково. Сказал, что векселя у него и что он не хочет их предъявлять. Что он, наоборот, готов их сжечь. Все. А за это мне нужно оказать ему услугу. Одну. Небольшую. На вечере памяти Лизы Зарецкой там будет младший Ратмиров, могильщик. Нужно с ним поссориться, вызвать и на поединке убить.
Он сказал это просто. Убить. Как сказал бы «пропустить ход».
– Случайно, – сказал я.
– Случайно. По Уставу. На поединке между дарованными такое бывает, никто не удивится. Тем более – в случае с могильщиком. – Голос дрогнул, и в нём впервые проступило что-то, похожее на стыд. – Он сказал: «Вы окажете услугу всей Москве, князь. Никто не станет плакать по нечистому». Я согласился. Я не думал, что ты… Я думал, ты попросишь отсрочки. Или струсишь на поляне. Ты же был никто. Мальчишка с инеем на гербе. Я тоже так думал.
Глеб помолчал.
– Потом он сжёг половину векселей. Прямо там, в машине. Чиркнул спичкой – я на секунду увидел свет, но только огонёк и бумагу, его руку в перчатке, больше ничего. Векселя горели у него на ладони, и он даже не дёрнулся. Пепел стряхнул мне на колени. Сказал: «Остальное – после поединка».
Огонь на ладони, подумал я. Бумага горела у него на руке, а он не дёрнулся. Огневик? Или просто перчатка была толстая?
Я никогда не доверял тому, что можно объяснить двумя способами. Особенно когда один из них кому-то очень удобен.