– Перстень родовой, – сказал я. – Его не снимают.
– В обители нет родов, брат Святослав, – мягко сказал отец Ферапонт. – Перед Богом все равны. Получите при выходе.
Я снял перстень. Он лёг на сукно рядом с тетрадью, массивный, тяжёлый, с потёртым соколом в короне.
– Лекарь, – сказал генерал. Голос стал далёким, словно он говорил из другой комнаты. – Лекарь, ты это зря…
Отец Ферапонт сложил мои вещи в жестяную шкатулку, запер её маленьким ключом и унёс. Голос генерала оборвался на полуслове, как лопнувшая струна.
Впервые с той минуты, как я очнулся в зале Ратмировых, у меня в голове было тихо.
Я не думал, что это будет так страшно.
* * *
Келья была два шага на три. Железная кровать, тюфяк, набитый соломой, грубое одеяло, табурет, полка с Псалтирью, лампадка перед образом Спаса в углу. Окно под потолком, узкое, с решёткой. Дверь дубовая, обитая железом. Её заперли снаружи на засов. Я слышал, как он лёг в скобы.
Я сел на кровать.
Обитель до вразумления, подумал я. Здесь никто не спросит, кто убил Лизу, Лужина и Глеба. Здесь будут вразумлять. Год. Десять лет. Сорок. До Михайлова дня оставалось меньше двух недель, и отец поднимет чашу, а я буду стоять здесь на всенощной и смотреть на лампадку.
Тот, кто шептал в телефон «спи, дуэлянт», не мог придумать лучше. Даже убивать меня не пришлось.
Я лёг и стал смотреть в потолок. Без генерала в голове было тихо и пусто, как в квартире, из которой вывезли мебель. Мёртвые за стеной молились. Я держал их за стеной и мёрз.
Около полуночи, когда в коридоре стихли шаги, один голос вдруг отделился от общего гула. Сухой, старческий, сердитый.
– …и не моли, Паисий, и не проси. Сказано: всякая душа да будет покорна высшим властям. Нет власти не от Бога. Посажен – значит, сиди.
Ему ответил второй – мягче, моложе, с певучим северным оканьем:
– А сказано ещё, отче Варсонофий: Дух Господень на Мне, Он послал Меня проповедовать пленным освобождение. Пленным, отче. Вот он, пленный, сидит. Синий весь.
– Пленные – это о душах сказано. О духовном плене.
– А у него что, не душа?
Голоса шли из-под пола. Прямо из-под моей кровати.
Я медленно сел.
– Отцы, – сказал я одними губами. – Вы меня слышите?
Под полом наступила тишина. Такая полная, что я испугался: не спугнул ли.
– Слышит, – прошептал наконец певучий голос. С восторгом. – Отче, он слышит! Я же говорил! Тот самый, про кого брат Ферапонт за ужином сказывал. Который с покойниками говорит.
– Нечистый, – сказал сухой голос. Но без особенной злости. Скорее, как констатацию.
– Полно тебе, отче, нечистыми-то бросаться, – отозвался вдруг третий голос, басовитый, откуда-то из-под окна. – Сорок лет в схиме, а ворчишь, как торговка. Келарь Митрофан я, отрок. Лежу тут с тысяча восемьсот девяносто первого года. Ты нас не бойся. Тебе отсюда выйти надо?