Я и сам сказал бы то же самое. Когда на месте происшествия всё слишком ясно – окровавленный нож, отпечатки, свидетель, который «всё видел», – хороший эксперт начинает искать то, чего не видно. Но у меня не было ничего, чего не видно. У меня были три человека с ледяными руками, и все три были похожи на Глеба Стужева.
– Значит, нужно поговорить со Стужевыми, – сказал я.
– Со старшим ты не поговоришь, он тебя на порог не пустит. С Глебом – тем более. – Генерал помолчал. – А вот девчонка… Девчонка, лекарь, на тебя на испытании смотрела. Я слышал, как у неё дыхание сбивалось. Так смотрят, когда хотят что-то сказать и боятся.
Я вспомнил коридор у анатомического театра. Прозрачные ледяные глаза. Иней, пробежавший по рукаву от запястья до локтя. И то, как она открыла рот – и промолчала.
Я взял телефон и написал Дарье: «Где можно найти Мирославу Стужеву днём, без брата и отца?»
Ответ пришёл через минуту, будто Дарья держала телефон в руке и ждала. Вероятно, так оно и было: под домашним арестом заняться больше нечем.
«В оранжерее Академии. После лекций, каждый день, с двух до четырёх. Она там читает. Все знают, никто не мешает. Её боятся даже пальмы».
И следом:
«Вы что задумали?»
Я не ответил. Дарья прислала ещё три сообщения, одно возмущённее другого, а потом четвёртое, короткое: «Будьте осторожны. Пожалуйста».
Алёна стояла у окна спиной ко мне и смотрела на кирпичную стену напротив. Я не знал, видела ли она экран телефона. Но плечи у неё были напряжены, как тогда, на кухне, когда она три дня держала на них что-то тяжёлое.
– Я пойду, Алёна, – сказал я.
– Знаю, – сказала она, не оборачиваясь. – Отвар в термосе, в кармане. Шарф наденьте. Он у вас прожжённый, но тёплый.
Я надел шарф.
* * *
Оранжерея Академии стояла за главным корпусом, в старом саду. Огромная, стеклянная, с куполом, похожая на перевёрнутый хрустальный бокал. Внутри было жарко и влажно, как в бане. Пальмы под самый купол, лианы, папоротники в рост человека, апельсиновые деревья в кадках, орхидеи, которые росли прямо на коре, как плесень на сыре. Пахло мокрой землёй и цветами так густо, что голова кружилась.
Когда я вошёл, ближайшая пальма опустила листья. Стекло купола надо мной затуманилось изнутри. Капли влаги на листьях папоротников затянулись тонким ледком.
Студент-садовник у входа посмотрел на свои папоротники, потом на меня, побледнел и молча ушёл.
Мирославу я нашёл в глубине, у маленького фонтана, на кованой скамье под апельсиновым деревом. Она сидела, поджав ноги, с толстой книгой на коленях. Светлые волосы распущены, мантия расстёгнута. Без перчаток. Апельсиновое дерево над ней было всё в белом инее, как в цвету, и апельсины висели на нём, покрытые ледяной глазурью, как фрукты в сахаре. Видимо, именно поэтому её здесь никто не беспокоил. И ещё, видимо, поэтому она сюда приходила: единственное место в Москве, где её холод хоть кому-то шёл на пользу.