– Из-за чего вы ругались?
Мирослава сжала губы.
– Из-за денег. У Глеба долги. Большие. Он играет. Он скрывает это от отца уже год. В ту ночь я узнала, сколько. И сказала, что если он не расскажет отцу, расскажу я.
Долги, подумал я. Дядя Всеволод говорил о долгах. Только приписывал их Ярополку.
– А поединок? – спросил я. – Кто надоумил его вызвать меня?
– Не знаю. – Она посмотрела на меня, и впервые в её взгляде не было льда. Было что-то очень молодое и очень испуганное. – Правда не знаю. Он вернулся домой за два дня до вечера памяти и был весёлый. Сказал, что скоро у него не будет никаких долгов. Что ему предложили сделку, и для этого надо всего лишь «проучить одного выскочку». Я думала, это какой-то спор в клубе. Я не знала, что речь о вас. Пока он не подошёл к вам в Колонном зале.
– А ледяные руки? – спросил я тихо. – Кроме вашего рода?
Мирослава подумала.
– Лёд по крови передаётся только у нас. Но у нас есть… не все Стужевы – Стужевы. – Она произнесла это с отвращением, будто выплюнула. – Бастарды. Отец, дед, прадед – у всех были. Их у нас не признают, но дар-то никуда не денешь. Им дают фамилию без «-ев», Стужины. Двоих отец выгнал из рода, когда я была маленькой, за воровство. Один уехал за границу. Другой остался в Москве. Говорят, продаёт свой дар. Кому угодно. Охраняет, морозит, делает грязную работу. Его зовут Тимофей.
Я записал имя в памяти так чётко, как не записывал ничего за эту неделю.
Мирослава встала, прижимая к груди книгу. На апельсиновом дереве звенели ледяные плоды.
– И ещё одно, Ратмиров, – сказала она, не глядя на меня. – Раз уж вы хотите знать про Лизу. Лиза была счастлива последний месяц. Очень. Я её такой никогда не видела. Она говорила мне, что скоро выйдет замуж. Тайно. Что все ахнут. Что жених старше неё. Намного. И что он любит её так, как никто никого не любил. – Мирослава помолчала. – Имени она не назвала. Я спрашивала. Она только смеялась и говорила: «Ты его знаешь. Все его знают».
Она ушла, не попрощавшись. Апельсиновое дерево у фонтана ещё долго звенело ей вслед.
Я сидел на кованой скамье в тропической жаре и думал о белых лайковых перчатках, которые Лиза надела в тот вечер. О ночной беседке у пруда. О маленьком венке из белых роз: «Моей Лизе». О медальоне, который кто-то снял с её шеи прямо в гробу.
Жених. Старше. Намного. Все его знают.
* * *
В меблированные комнаты я вернулся поздно вечером. Алёна уже уехала: на столе стоял термос с отваром и записка, нацарапанная крупными, почти детскими буквами: «Барин. Не синейте. А.». Я положил записку в тетрадь, между страниц, как кладут засушенный цветок.