– Я задержался на службе, – сказал он. – Готовил бумаги к Михайлову дню. Там много бумаг, знаете ли: списки, протоколы, порядок церемонии. И вот приходят. Двое. Поздно, в одиннадцатом часу. Сказали, что по делу Совета. Я, конечно, впустил. Как не впустить, если по делу Совета?
– Кто?
– Я… – Голос дрогнул. – Я не могу сказать.
– Почему?
– Я давал подписку. При поступлении на службу. О неразглашении сведений, составляющих тайну Совета родов. Тридцать один год, Святослав Мстиславович. Я ни разу не нарушил подписку. Ни разу. Даже когда… даже потом.
Я смотрел на его лицо. На чернильную мозоль на пальце. На бледный, едва различимый след чужой ладони у него на груди. Этот человек боялся не того, кто его убил. Он боялся нарушить подписку. Тридцать один год службы сделали его таким, и смерть ничего не изменила.
Таких свидетелей я видел много. Честных до самозабвения, напуганных до немоты, связанных бумагами, клятвами, присягами. Их нельзя было уговорить. Их можно было только спросить так, чтобы они не могли не ответить.
Так, как спрашивает суд.
– Не дави, – тихо предупредил генерал. – Лекарь, я тебя прошу. Ты ещё не готов. Сломаешься, как у Лизы. Только тут тебя на печь никто не положит.
Я знал, что он прав. Знал, что тело у меня восемнадцатилетнее, пониженного питания, и что за сегодня я уже потратил силу на два мёртвых тела, на стену против целого анатомического театра и на живого «покойника». Знал, что до Михайлова дня осталось тринадцать дней. А человек, который знает, что должно случиться на Михайловом дне, лежал передо мной на стальном поддоне и молчал из-за подписки, которую давал тридцать один год назад.
Я не стал давить, как давил на Лизу. Тогда я протягивал руку в темноту и пытался нащупать ответ. Сейчас я сделал по-другому.
Я задал вопрос так, как задают его в протоколе допроса. Ровно, официально, без интонации. Не прося и не уговаривая. Требуя.
– Пётр Семёнович Лужин. Отвечайте. Кто пришёл к вам в ту ночь?
И вложил в этот вопрос всё, что у меня было.
Холод ударил из меня, как из открытой двери морозильной камеры. Не наружу – вовнутрь, в тело на поддоне, в голос за ним, в саму тишину холодильного отделения. Лампы под потолком мигнули. Одна, потом вторая. Кафель на стенах покрылся инеем, мгновенно, от пола до потолка, будто кто-то провёл по нему белой кистью. Стальные двери камер затрещали. Митя за моей спиной вскрикнул и отшатнулся: его дыхание вылетало изо рта густыми облаками пара, на очках выросла ледяная корка.
У меня из носа потекло тёплое. Я не стал вытирать. Знал, что это кровь. Знал, что капилляры слизистой не выдержали перепада давления. Знал, что ещё несколько секунд – и я потеряю сознание, как на Введенской поляне.