– Святослав? Вы где? Даша сказала, что у вас сегодня испытание, она весь день места себе не находит, у неё домашний арест, она мне каждые полчаса пишет…
– Я прошёл. Митя, ты ведь учишься на медицинском факультете Академии?
– Ну да. Пятый курс.
– У тебя есть доступ в холодильное отделение?
Пауза была такой долгой, что я решил, будто связь прервалась.
– Святослав, – сказал Митя наконец слабым голосом. – Я вас очень уважаю. Но нет. Нет. Даша обещала, что больше никогда…
– Даша обещала про лягушек и дуэли, – сказал я. – Про холодильное отделение разговора не было.
Через двадцать минут Митя стоял рядом со мной в коридоре, бледный, взъерошенный, в белом халате поверх свитера и с ключом-картой на шнурке. Он оглянулся по сторонам, как человек, который собирается ограбить банк, приложил карту к замку и набрал код. Замок пискнул.
– У нас практикум по нормальной анатомии, – прошептал Митя, приоткрывая дверь. – Мне дают доступ, чтобы готовить препараты. Если нас поймают, меня отчислят. А вас… вас, наверное, в монастырь.
– Не поймают. Я тихо.
– Вы-то тихо, – с тоской сказал Митя. – А покойники?
* * *
Холодильное отделение было похоже на все холодильные отделения, которые я видел за свою жизнь, как один морг похож на другой. Длинная комната, выложенная белым кафелем. Стальные двери камер в два ряда вдоль стены, с номерками и бирками. Посередине – два секционных стола из нержавейки, раковины, шланги, весы. Лампы под потолком, белые, яркие, безжалостные. Плюс четыре градуса. Запах формалина, хлорки и того, чего не перебьёт никакая хлорка.
Я вдохнул этот запах и на секунду закрыл глаза. Если бы сейчас из соседней комнаты вышел санитар Гоша в наушниках со своим Буниным, я бы не удивился.
Гоша не вышел. Вместо него за стеной из стальных дверей гудели голоса. Тихие, сонные, усталые. Невостребованные. Бездомные, одинокие, никому не нужные при жизни и тем более после смерти. Они почти не разговаривали друг с другом. Мёртвые без родных, как выяснилось, такие же молчаливые, как и живые без родных.
– Сюда, – позвал голос Лужина. – Номер семнадцать. Нижний ряд.
Я подошёл к камере с номером семнадцать. На бирке аккуратным почерком санитара: «Лужин П. С., 52 г. Поступил из Мариинской больницы. Невостребован. Диагноз: острая сердечная недостаточность».
– Митя, – сказал я. – Помоги выдвинуть.
Митя открыл рот, чтобы возразить, посмотрел на моё лицо и закрыл. Вдвоём мы выдвинули поддон из камеры. На нём под простынёй лежало тело.
Я откинул простыню.
Мужчина пятидесяти двух лет. Невысокий, сухонький, с покатыми плечами человека, который тридцать лет сидел за письменным столом. Редкие седые волосы, зачёсанные на лысину даже после смерти: санитар, видимо, оказался человеком деликатным. Узкое лицо, острый нос, впалые щёки. На среднем пальце правой руки – чернильная мозоль, точно такая же, какая у меня была от скальпеля. Профессиональная деформация. У каждого своя.