Я не говорил, откуда знаю про Глеба и Лужина. Отец не спросил. Это было хуже, чем если бы спросил: он и так знал, откуда.
Потом я протянул ему медальон. Открытый.
Отец взял его двумя пальцами, поднёс к свету и смотрел долго. Секунд десять. Для него это было много. Потом закрыл крышку и протянул медальон обратно.
– Я знаю, – сказал он.
Я не сразу понял.
– Всеволод рассказал мне вчера вечером, – сказал отец ровно. – Пришёл ко мне в кабинет после ужина. Сел. Долго молчал. Потом рассказал. Что любил её. Что они были помолвлены тайно, потому что Зарецкий никогда не отдал бы девятнадцатилетнюю дочь сорокадевятилетнему вдовцу, а он хотел сначала поговорить с ним сам, по-мужски, до Казанской. Что в ту ночь она должна была прийти к нему в беседку, а он опоздал. На полчаса. Задержался в Совете. – Отец помолчал. – Он плакал, Святослав. Я видел, как мой брат плачет, дважды в жизни. Когда умерла его жена. И вчера.
– Вчера, – сказал я. – Вчера, за день до того, как я нашёл медальон.
– Вчера, – повторил отец. – Он сказал, что больше не может носить это в себе. Что ты, кажется, что-то ищешь, а он не хочет, чтобы ты нашёл это и подумал… то, что ты сейчас думаешь.
Я стоял у машины в тёмном проулке и чувствовал, как холод поднимается от пальцев к локтям. Не от дара. От того, как это было сделано. Чисто. Красиво. Он не стал ждать, пока я принесу медальон отцу. Он принёс его лично – и даже не сам медальон, а историю. Со слезами. И теперь всё, что я скажу, будет звучать как то, о чём он предупреждал: мальчишка что-то ищет и неправильно понял.
Один раз на моей памяти так и было. Муж сам вызвал полицию, сам рассказал, что жена давно пила таблетки, сам плакал на опознании. Мы три месяца не могли ничего доказать. Доказали. Но через три месяца.
У меня не было трёх месяцев. У меня было девять дней.
– Отец, – сказал я. – Его камердинер раскопал её могилу.
– Аким – пьяница и вор, – сказал отец. – Всеволод держит его двадцать лет из жалости, хотя я давно говорил ему его выгнать. Если Аким снял медальон с покойницы, его посадят. Я позабочусь.
– А если ему приказали?
Отец посмотрел на меня. В первый раз за весь разговор – прямо, в глаза.
– Всеволод – мой брат, – сказал он. – Когда умерла твоя мать, я три дня не выходил из кабинета. Все эти три дня Всеволод сидел за дверью. На полу. Не стучал, не говорил ни слова. Просто сидел, чтобы я знал, что он там. Ты этого не помнишь. Ты был младенцем.
Младенцем, подумал я. Тёплые руки, веранда, запах мокрой сирени. Мне было три года, отец. Я помню.
Но промолчал. Не время и не место.