Мне нужен был способ попасть в Москву незаметно.
Способ вернулся в четыре часа дня, гремя пустыми бидонами.
– Отвезти вас? – переспросила Алёна, когда я изложил ей суть, опустив про мёртвых, про убийство и вообще всё, что могло бы её напугать.
Изложение вышло коротким: мне нужно в Москву, в понедельник, тайно, и обратно в тот же день.
– Я в Москву по понедельникам и четвергам езжу, – сказала она. – У меня лавка в Хамовниках молоко берёт, «Тихопольское». В пять утра выезжаю. В кабине место есть. Только у меня не «Руссо-Балт».
– Меня устроит что угодно, у чего есть колёса.
– Колёса есть. – Алёна посмотрела на меня с прищуром, как на корову, которая неожиданно заговорила, причём сразу по-французски. – А зачем вам в Москву, барин? Только не врите, что к зубному. Ко мне так дед в город просится, когда ему в рюмочную надо.
Я подумал. Врать ей было бессмысленно: она бы заметила. Говорить правду – рано.
– Мне нужно на вечер памяти Елизаветы Зарецкой.
Алёна перестала улыбаться. Сняла с плеча пустой бидон, поставила на пол. Помолчала.
– Лизавету Андреевну я знала, – сказала она наконец. – Она ко мне за травами ходила. С весны. Добрая была, не как другие господа. Всегда спрашивала, как дед, как корова. Мне её жалко. – Она подняла на меня глаза. – Вы думаете, она не сама утонула?
– Я ничего пока не думаю.
– Думаете, – уверенно сказала Алёна. – У вас лицо такое. Как у деда, когда он думает, что я спрятала бутыль.
Я не ответил. Она кивнула, будто именно этого и ждала.
– Хорошо. Повезу. В понедельник в пять. Оденьтесь потеплее, в кабине печка не работает.
– А травы, – спросил я, когда она уже шла к двери. – Какие травы Лиза у тебя брала?
Алёна обернулась на пороге.
– Сначала от бессонницы, – сказала она. – А потом ещё один сбор. Но про него я вам не скажу. Это не моя тайна, барин. Даже если она теперь ничья.
* * *
В понедельник без четверти пять я стоял у ворот погоста в ватнике Фомича, валенках с галошами и дядином шарфе, намотанном до самых глаз. Московское пальто лежало у меня в рюкзаке вместе с костюмом Святослава, который я выбрал вчера вечером среди немногих взятых из дома вещей: тёмно-серый, неприметный, хорошего кроя. Фомич, провожая меня, перекрестил и сунул в карман флягу. Я не стал объяснять ему про периферические сосуды ещё раз.
Молочный грузовичок Алёны оказался ровесником, наверное, самого Фомича. Маленький, тупоносый, выкрашенный когда-то в голубой цвет, а теперь в цвет, у которого не было названия, с облупленной надписью «Молоко» на будке и бидонами внутри. Мотор кашлял, как курильщик со стажем, фары светили так, будто экономили электричество. Алёна сидела за рулём в той же мужской куртке и вязаной шапке и смотрела на меня с нетерпением.