– В девять вечера здесь. Опоздаете – пойдёте пешком. Сорок вёрст, барин. В ватнике.
– Не опоздаю.
– Все так говорят, – сказала Алёна и уехала, оглушительно грохоча будкой.
До вечера оставалось двенадцать часов, и первые десять минут я провёл, стоя на тротуаре с закрытыми глазами. Не от усталости. От шума.
Хамовники, как выяснилось, в этом мире стоят в двух шагах от Старого дворянского кладбища. В моём мире на этом месте находится совсем другое кладбище, а здесь на Старом дворянском за триста лет улеглась вся аристократическая Москва: генералы, сенаторы, министры родовых советов, их жёны, их соперницы и, судя по гулу, их бесконечные претензии друг к другу. Тихое Поле по сравнению с этим было деревенским собранием. Здесь шумел Колизей. Кто-то требовал переиздания мемуаров, кто-то цитировал собственные некрологи, кто-то громко выяснял, почему его положили не рядом с супругой, а рядом с бывшим начальником.
– Мать честная, – сказал генерал. – Я и забыл, какая тут публика. В этом месте даже мёртвые стараются попасть в первый ряд.
Я ушёл от кладбища подальше, к Остоженке, и шум отпустил. Нашёл маленькую кофейню, сел в угол спиной к стене, заказал три чашки горячего чая подряд и провёл день так, как провёл бы его перед большим делом в бюро: за чтением.
Я читал про Стужевых. Ледяной род, один из двенадцати. Старые соперники Ратмировых в Совете: огонь и лёд, как в дешёвом романе, только с настоящими землями, деньгами и мертвецами. Глава рода, князь Арсений Стужев, вдовец, сын Глеб – двадцать лет, известный дуэлянт, «три поединка за последний год, все завершились в его пользу». Дочь Мирослава – восемнадцать, «первая красавица сезона», Инициация весной, дар «чистый, высокой силы». На фотографиях она стояла рядом с отцом, высокая, светлая, и смотрела в объектив так, будто объектив ей что-то задолжал.
Я читал про начальника московского сыска Кречетова. Пятьдесят восемь лет, тридцать лет службы, репутация честного человека, что для начальника сыска в любом мире – редкость, близкая к аномалии. Вдовец, одна дочь.
Я читал про Зарецких. Небогатый, но старый род, дар слабенький – ясновидение погоды, над которым посмеивались даже в самой семье. Лиза была старшей из трёх дочерей.
К шести вечера я переоделся в туалете кофейни в костюм Святослава, сложил ватник в рюкзак, намотал шарф и поехал на Большую Дмитровку.
* * *
Дворянское собрание сияло. Белые колонны, хрусталь, натёртый паркет, по которому было страшно ходить даже в чистой обуви. Колонный зал был полон, и полон так, как бывает полон только на мероприятиях, куда нельзя не прийти: никто не хотел быть здесь, но все хотели, чтобы их здесь видели.