На сцене, в чёрной раме, перевитой чёрной лентой, стоял большой портрет. Лиза – та же фотография, что и в новостях: светлые волосы, бальное платье, смех. Под портретом лежали белые лилии, их было столько, что казалось, будто сцену засыпало снегом. Рядом стояли родители: мать с серым, опустевшим лицом, которую держали под руки две младшие дочери, и отец – прямой, неподвижный, с таким выражением, будто он сам себя заморозил, чтобы не упасть.
Я видел это выражение тысячи раз в коридоре бюро. К нему нельзя привыкнуть. Можно только научиться не смотреть.
Я отдал пожертвование распорядителю у входа. Сумма, которую я перевёл с карточки Святослава, была, судя по тому, как вытянулось лицо распорядителя, неприлично большой для ссыльного. Распорядитель посмотрел на мою фамилию в списке, потом на меня, потом снова на фамилию, и рука, которой он протягивал мне программку, дрогнула.
В зале меня узнали за минуту.
Сначала обернулась одна дама. Потом её спутник. Потом группа молодых людей у колонны. Шёпот пошёл по залу, как рябь по воде, только в обратную сторону: не от брошенного камня, а к нему. «Ратмиров… тот самый… младший… могильщик… как он посмел… здесь, на вечере памяти… к покойнице…» Полная дама в лиловом перекрестилась, увидев меня, и спряталась за мужа. Муж, судя по выражению лица, спрятался бы за жену, если бы она была пошире.
Вокруг меня, как и на Инициации, начало образовываться свободное пространство. Видимо, это теперь было моё постоянное состояние в обществе: круг пустоты радиусом метра в два, словно я распространял вокруг себя не холод, а неприятный запах.
– Привыкай, – посоветовал генерал. – Зато в толпе никто на ногу не наступит.
Я взял с подноса проходящего официанта бокал с шампанским. Бокал запотел у меня в руке, потом покрылся изморозью, а шампанское внутри покрылось тонкой ледяной корочкой. Ближайший к нам господин с бакенбардами посмотрел на бокал, на меня и отошёл ещё на метр.
Я стоял у колонны и смотрел на зал.
По привычке смотрел так, как смотрю на тело при первом осмотре: всё подряд, без выводов. Человек, который улыбался у могилы Лизы, был здесь – почти наверняка. Я не знал его лица. Я знал только шёпот. Но мне не нужно было его лицо, чтобы начать искать. Те, кто убивает, редко чувствуют то, что положено чувствовать на поминках. А тело не умеет притворяться долго. Горе давит на плечи, опускает уголки рта, ломает осанку. Скука делает взгляд бегающим. Страх держит руки при себе. А тайное удовлетворение – оно, как ни странно, выдаёт себя расслабленностью. Человек, которому хорошо, на поминках стоит слишком удобно.