Я остановился напротив и выключил фонарик. В темноте разговаривать с мёртвыми было почему-то проще. Видимо, потому что в темноте и живые, и мёртвые выглядят одинаково.
– Дедушка, – сказал я тихо.
Тишина. Только далёкий гул шестнадцати поколений за стеной.
– Дедушка, это Святослав.
– Слышу, – сказал низкий хриплый голос. Неохотно, будто его разбудили посреди ночи, что, в общем, так и было. – Не глухой. Был бы глухой, мне б тут легче лежалось. А то вон папаша мой целыми днями болтает, теперь ещё и тебя притащил.
– Я тебя не притаскивал, Борька, – обиделся генерал. – Он сам пришёл.
– Сам, – проворчал дед. – Сам он никуда не ходил, этот мальчишка. Сидел в своей комнате и книжки читал. А тут вдруг – сам. В склеп. Ночью. С нечистым даром. Мстислав-то знает?
– Нет.
– И не узнает от меня, – буркнул дед. – Мы с ним и при жизни не разговаривали. Чего тебе, внук?
Я помолчал, собираясь с мыслями. С дедом нужно было осторожно: если он «молчун», как сказал генерал, то одно неверное слово – и дверь закроется, как закрывалась у Лизы.
– Расскажи мне про маму.
Тишина стала другой. Не сонной, а напряжённой, как воздух перед грозой.
– Зачем?
– Потому что я её не помню. Мне говорили, что она умерла, когда я родился. Но я помню веранду. Помню, как она пела. Помню её волосы. Мне было года три. Значит, она не умерла при родах. Значит, мне врали.
Дед долго молчал. Так долго, что я решил, будто он не ответит, и включил фонарик снова. Свет упал на светлый мрамор, и на нём, прямо на моих глазах, поползли тонкие белые нити инея.
– Помнишь, значит, – сказал дед наконец. Тихо, совсем без ворчания. – Веранду помнишь. В Тихом Поле это было. На старой даче, за церковью. Её потом сожгли. Мстислав велел.
– Почему?
– Не твоё дело, – отрезал дед, но как-то неуверенно, будто сам не знал, чьё это дело.
– Это моё дело, дедушка. Это моя мать.
Иней на мраморе становился гуще. Мне становилось холоднее. Я чувствовал, как тянется из меня тепло – туда, к деду, к его голосу, будто дар сам, без моего желания, пытался дотянуться и вытащить ответ.
– Не дави, – тихо предупредил генерал. – Сломаешься, как у Лизы.
Я не давил. Я просто ждал. И, кажется, это сработало лучше любого давления.
– Анна была хорошая, – сказал дед. Медленно, с трудом, будто каждое слово приходилось вытаскивать со дна глубокого колодца. – Тихая. Добрая. Мстислав её любил. Я так думал, что любил. Она была не из великих родов, из захудалых, дар у неё был слабенький, никто толком не знал, какой. Она его прятала. Я потом понял почему.
Он замолчал.
– Почему? – спросил я.