– Святослав, – сказала Дарья в трубке. – Вы там?
– Я здесь.
– Будьте осторожны, – сказала она. – Я не знаю, что это за «хлад». Но если человек, который о нём знал, умер в Бутырке от сердечной недостаточности через месяц после ареста… – Она не договорила. – Я положу дело на место. Если что – подсвечник.
– Подсвечник, – повторил я.
* * *
В казённый ряд я пошёл в сумерках.
Фомич проводил меня до края погоста и дальше не пошёл. Сказал, что в казённом ряду ему делать нечего, а мне – тем более. Что там лежат те, за кем никто не пришёл, и что если человека при жизни никто не любил, то и после смерти его лучше не беспокоить. Потом перекрестил меня и ушёл к сторожке, оглядываясь.
Холмики шли вдоль опушки длинной кривой линией, заросшие сухой травой, кое-где осевшие. Ни оград, ни крестов. Только у некоторых – вбитые в землю колышки с жестяными бирками. Номера. Казённое ведомство хоронило аккуратно, по описи, и на этом его забота заканчивалась.
Я опустил стену.
Казённый ряд молчал. Не совсем: где-то в глубине, далеко, кто-то бормотал невнятно и монотонно, как бормочут больные в бреду. Кто-то тихо и безнадёжно плакал. Но в основном было тихо. Тише, чем на любом кладбище, где я бывал. Безымянные мёртвые не разговаривают друг с другом. Им нечего друг другу сказать. Им не о ком вспоминать.
Я шёл вдоль ряда, читая жестяные бирки в свете фонаря. Дарья продиктовала мне номер из дела: двести семнадцать. Бирка с номером двести семнадцать нашлась в самом конце, у старой ели. Колышек покосился. Жесть проржавела по краю.
Я присел на корточки.
– Аристарх Ильич, – сказал я.
Тишина.
– Аристарх Ильич Звягинцев. Провизор. Аптека на Покровке.
Ничего.
Три года, подумал я. Три года никто не называл его по имени. Ни в Бутырке, где он был арестантом, ни здесь, где он стал номером. Мёртвые, которых долго не зовут, уходят вглубь. Не насовсем. Но глубоко.
Я снял перчатки и положил ладонь на холмик. Холод потёк из меня в землю.
– Аристарх Ильич. Я знаю, что вы не виноваты.
Земля под ладонью шевельнулась. Не на самом деле – так мне показалось. Будто кто-то очень глубоко под ней повернулся во сне.
– Не виноват? – сказал голос.
Голос был сухой, надтреснутый, с той интонацией, с какой говорят старые профессора, когда студент наконец-то сказал что-то дельное. И очень, очень удивлённый.
– Молодой человек, – сказал голос. – Вы первый за три года, кто это сказал. И, позвольте заметить, единственный за всю мою жизнь, кто сказал это вовремя.
* * *
Аристарх Ильич Звягинцев был провизором сорок лет. Аптеку на Покровке держал его отец, а до того – дед. Он гордился тем, что за сорок лет не перепутал ни одной прописи. Он говорил об этом с той гордостью, с какой хирурги говорят о том, что у них не умирали на столе. Я его понимал. Я двадцать лет гордился тем же самым.