— А ты поедешь с нами? Пожалуйстаа-а-а-а! — спросила Лорелей, и её голос прозвучал так тихо и так робко, что у меня сердце сжалось.
Я посмотрела на неё, на такое маленькое чудо, не моего по крови, но моего по сердцу. Я люблю Лорелей как родную дочь, хоть ни разу беременной не была.
— Конечно, поеду, — сказала я, и мой голос дрогнул. — Куда же я без тебя и без твоего папы? Я вас очень люблю.
Она счастливо улыбнулась и снова повернулась к своему дворцу. А я осталась сидеть на диване, со стаканом смузи в руке, и смотреть на неё.
Я извлекла дневник из сумки, стоявшей рядом на диване. Коричневая кожа, потёртые углы, маленькая медная застёжка, которая давно потеряла блеск. Я провела пальцем по переплёту, чувствуя, как под подушечками отзывается шероховатая поверхность, и открыла первую страницу. Бумага была тонкой, почти папиросной, и пахла пылью и временем, запахом, который бывает у книг, пролежавших много лет в закрытом ящике.
Первые страницы дневника казались книгой счастья. Лилит записывала только хорошие моменты, только то, что переполняло её положительными эмоциями, и от этого у меня сжималось что-то в груди.
«Сегодня Массимо сделал мне предложение. Уединённое место, вкусная еда и красивое золотое кольцо... Внутри была написана его фамилия, боже, как я счастлива!»
Улыбка сама нарисовалась на моих губах. Я представила: молодой Массимо, ещё не отягощённый грузом потерь, ещё не знающий, каким чудовищем может быть мир, стоит на колене перед женщиной, которую любит. И она говорит «да». И она верит, что так будет всегда.
«Я беременна. Наконец-то! Мы с Массимо так долго пытались... Господи, как я счастлива!»
Я замерла. У них были проблемы с возможностью забеременеть? Массимо никогда не говорил об этом. Он говорил о Лорелей с нежностью, с любовью, но никогда — о том, чего стоило её появление.
Моя ладонь лениво скользила по талии Евы — по изгибу, который я знал наизусть, по тёплой коже, прикрытой лишь тонкой тканью её ночной сорочки, — в те мгновения, когда она лежала передо мной, повернувшись спиной, и листала ленту Instagram. Свет от экрана телефона падал на её лицо, и она время от времени улыбалась чему-то, что видела там, или хмурилась, или тихо вздыхала. Свободной рукой она рассеянно поглаживала моё запястье, и от этих лёгких, почти невесомых прикосновений по моей коже бежали мурашки. Я уткнулся носом в её волосы — тёмные, густые, пахнущие шампунем, — и едва ли не спал. Усталость последних дней навалилась на меня тяжёлым одеялом, и я чувствовал, как тело наливается свинцом, как мысли замедляются, как границы между явью и сном начинают размываться.