Я и есть этот самый мужчина, сходящий с ума.
Когда она шла, ткань развевалась, обнажая стройную ногу в туфле на высокой шпильке.
Это самое эротичное из всего того, что я видел за последние месяцы.
— Оно подчеркивает твою прекрасную фигуру, — я опустил руки на её талию, чувствуя под ладонями тепло её тела сквозь плотный шелк, и притянул её к себе — ближе, ещё ближе, пока её спина не прижалась к моей груди.
— Ты тоже ничего, — она усмехнулась. Она поймала мой взгляд в зеркале и игриво приподняла бровь. — Для мужчины, который ещё вчера ходил голым по квартире и читал «Гамлета», ты привел себя в порядок, ― шепотом закончила она.
Я тихо рассмеялся ей в затылок.
Мне подобрали рубашку с длинными рукавами в тон её платью — глубокого, насыщенного бордового оттенка, который при определенном освещении казался почти черным. Запонки — серебряные, с выгравированными инициалами M.A. — поблескивали на манжетах. Черные классические брюки со стрелками сидели безупречно, кожаный ремень с минималистичной пряжкой подчеркивал талию, а на левом запястье поблескивали механические часы — черный циферблат, серебряные стрелки, вечная классика. Мои туфли, как и туфли Евы, были безупречно начищены до зеркального блеска.
Ева достала из своей шкатулки золотые, тонкие, изящные, с крошечными бриллиантами, которые ловили свет и рассыпали его на сотни крошечных радужных искр, серьги. Она вдела их в уши и вновь вернулась к зеркалу, оценивая результат. Волосы она оставила распущенными. Легкие локоны, которые она накрутила час назад, уже начали чуть распускаться.
Я отпустил её и отошел на шаг назад, глядя со стороны. Просто смотрел. На то, как она поправляет серьгу, чуть наклонив голову. Как проводит ладонью по бедру, разглаживая несуществующие складки на платье. Как поджимает губы, проверяя, ровно ли легла помада.
Я готов отдать всё — деньги, власть, бизнес, всё, что у меня есть, — только бы видеть её такой каждый день. Счастливой. Красивой. Моей.
— Стефано хороший мужчина, — сказала Камилла, делая очередной глоток шампанского.
Её голос звучал ровно, почти безэмоционально, но я слишком хорошо её знала, чтобы не заметить, как дрогнули ее пальцы, сжимавшие тонкую ножку фужера. Она говорила это скорее для себя, как попытку убедить саму себя в том, что ей повезло. Что человек, за которого ее отдают замуж, — не чудовище. Что однажды она сможет быть с ним счастлива. Или хотя бы не сломлена.
Я, как и обещала Массимо, больше не пила. Мой бокал с шампанским остался стоять на столике, и вместо него я взяла стакан с густым гранатовым соком насыщенного рубинового цвета. Он оставлял на языке легкую, приятную кислинку и почему-то напоминал мне о доме. Верона стояла справа от меня, прямая, как натянутая струна, и я чувствовала исходящее от нее напряжение. Она постоянно кидала раздраженные, почти ненавидящие взгляды в сторону Аида, стоявшего в обществе своих старших братьев. Он делал вид, что не замечает её, но я видела, как его челюсть сжимается каждый раз, когда она оказывалась в поле его зрения.