Я скучала по своей семье. За этот месяца проживания у Массимо я ни разу не виделась с ними, лишь изредка мне удавалось поговорить по телефону с родителями или младшей сестрой, которая постоянно не смела оставлять попыток внушить мне о независимости от мужчин.
— Мне не нравится, что ты физически, эмоционально и финансово полностью зависишь от Массимо, — продолжала выражать своё негодование Верона.
Телефон лежал на прикроватной тумбочке в режиме спикерфона, в то время как я, не обращая внимания на слова сестры, подпиливала ногти на ногах.
— Верона, меня всё устраивает. Я занимаюсь ребенком и бытом, а он обеспечивает меня с макушки до кончиков пальцев ног.
— Так нельзя! — восклицает сестра. — Нет никаких гарантий, что однажды он не выбросит тебя на улицу, и ты будешь без всего: без денег, без работы, без всего. У тебя нет финансовой подушки.
Я тяжело вздохнула, поправляя краешек ногтя большого пальца.
— В нашем мире не принято просто так бросать девушку, разводы и подавно не приветствуются, а он, между прочим, тесно связан с Данте. И Данте не позволит Массимо поступить так, как ты предполагаешь.
— Вы ещё не женаты, — она никогда не успокоится.
— Он планирует просить мою руку у моего папы.
— Планировать и действовать — это две разные вещи.
— Ты всегда во всем видишь плохое.
— А ты всегда носишь розовые очки.
Её последние слова прозвучали с яростью. Верона сбросила трубку, и на экране высветились обои — красивая картинка из Pinterest. Я заблокировала телефон, допилила ногти и вернула пилочку в футляр для маникюрных инструментов, органайзер я спрятала в ящике прикроватной тумбочки.
Я не имела права осуждать Верону — думать так о мужчинах только её личное право, я не стану пытаться переубедить сестру в обратном. Мы противоположности. Нет нужды менять нас, чтобы мы были одинаковыми.
Это неправильно.
Я вернулась в гостиную, невольно посмотрела на телефон, что держала в руке, и тяжело вздохнула.
13 марта.
Я не видела Массимо уже два дня — ночью не чувствовала его тепло, словно он не возвращался домой, а оставался ночевать на работе. Я не исключала этого возможного исхода событий, но я так скучала.
Лорелей уже полностью выздоровела, и сейчас она спала у себя в комнате с включенным ночником в обнимку с Дино.
За окном уже восемь, время спешило приблизиться к девяти, но мартовский Нью-Йорк и не намеревается темнеть до конца — он словно только сменяет декорации света. Я стою возле панорамного окна, прижимаясь лбом к прохладному стеклу и смотрю в пустоту.
Мы на девяносто шестом этаже. Отсюда весь Манхэттен как на ладони — едва видно муравейники машин, где-то вдали сияла неоновая реклама Таймс-сквер, которая с такой высоты и дали кажется размытым разноцветным пятном, и с трудом уловимые человеческим глазом пунктирные огни мостов, уходящие в Бруклин и наоборот.