Я чувствовал, как её тело расслабляется, как её дыхание замедляется, как её пальцы снова начинают поглаживать мои руки. А потом она сказала тихо, почти шёпотом:
— Ты тоже остался один, когда умерла Лилит, и ты смог её отпустить.
Слова ударили ниже пояса, и на мгновение я замер, моё дыхание сбилось на долю секунды.
Она не знала, что я не справился до сих пор. Она не знает, что я иногда просыпаюсь по ночам от того, что вижу лицо Лилит — бледное, безжизненное, с открытыми глазами, устремлёнными в потолок, слышу её голос в тишине, и постоянно улавливаю голос с обвинениями о том, что не смог её спасти.
Я закрыл глаза и притянул Еву к своей груди, надеясь, что она слышит, как бьется моё сердце ради неё. Я чувствовал себя мерзко, будто предаю Еву размышлениями о смерти Лилит, которая уже давно должна быть в далеком прошлом. Моим долгом был отпустить её и жить настоящим, строить дальнейшую жизнь и растить Лорелей, но что-то всё равно меня гложет так сильно, и не дает сосредоточиться.
***
Я пригласила Монику к нам, когда Массимо снова уехал по рабочим делам — он, в принципе, не был против, хотя я видела, как его челюсть напряглась, когда я сказала, что ко мне придёт его кузина. Он не доверял никому, но он не запретил. Просто посмотрел на меня своим тяжёлым, изучающим взглядом, от которого у меня всегда холодело внутри, и сказал:
— Хорошо. Но охрана будет за дверью. Везде, Ева.
Лорелей сегодня осталась дома — в связи с нынешними обстоятельствами в Семье, когда Массимо едва ли не убили, он решил оставить девочку дома до тех пор, пока вся ситуация не прояснится. Со всеми девушками такая судьба: Ливии запретили заниматься фигурным катанием — насколько мне известно, она рыдала так, что её плачь слышали все в особняке Моретти; Софии запретили гимнастику — она швырнула телефон в стену, и Маттео потом целый час извинялся перед ней, стоя на коленях у её двери; Монике запретили моделинг — и она, кажется, была единственной, кто вздохнул с облегчением. Охрана усилилась втрое. У каждой двери стояли люди с каменными лицами, в каждом коридоре — камеры, в каждом углу — тени, которые, казалось, сгущались с каждым днём.
Я плеснул холодной воды в гранёный стакан, и он мгновенно покрылся испариной — словно вспотел от страха перед резким перепадом температуры. Я замер, прислушиваясь к едва уловимому, почти издевательскому гудению холодильника, которое в этой звенящей тишине казалось оглушительным. Опустив взгляд, я медленно наклонил стакан в разные стороны, наблюдая, как вода лениво касается его бортиков, оставляя за собой влажные дорожки. На мгновение задумавшись, я бросил взгляд сквозь плечо, словно оно стало прозрачным, и я мог видеть через него всё, что творится за моей спиной. Евы не было. Она, видимо, так и осталась в комнате, и это её отсутствие сейчас ощущалось как физическая пустота, как холодный сквозняк, гуляющий по квартире.