Рука замирает вместе с ножом, когда я разрезала огурцы, и невольно я подняла голову, увидев Мэдисон, которая только что закончила с протиранием пыли.
Я позвала Мэдисон через Массимо, чтобы она мне помогла подготовиться к вечеру. Она неоднократно видела Арию, и явно лучше меня знает, что предпочитает любимая тётя Массимо.
Что обо мне подумают Вильямс? Что я, очередная девушка Массимо, пытаюсь угодить им? Я не первая, не вторая, и уж точная не третья. Всё же. Какая я по счету?
Мой взгляд пробежался по внешности бывшей няни Лорелей. Строгость всё равно присутствовала, но в ней было больше домашней небрежности, что хорошо заметно в пучке, сделанном на скорую руку. Беременный живот девушки уже выпирал — пошел четвертый месяц, если я не ошибаюсь.
Я вытерла руки о полотенце — не знаю для чего, они не были запачканы или влажные. Мне хотелось занять руки, неважно чем, поэтому ладонь скользнула к моему животу — горячая кожа проступила сквозь хлопковую футболку. Иногда я задумывалась — что, если я забеременею от Массимо? Эти мысли стали всё чаще посещать мою голову, и я никуда не могла их выбросить, впрочем, я даже не пыталась сделать этого.
— Ария обожает тёмные оттенки, — напоминает девушка, сверкая по мне своими янтарными глазами, словно витражи в строгом готическом стиле на фоне каштановых волос. — Когда будешь сервировать стол, учти это, но сохрани минимализм. Моника бесится от визуального шума.
— Черная посуда? Глянцевая? Или лучше матовую? С оливковым? С бордовым? А какую скатерть тогда?
Мэдисон скривила идеальную линию бровей.
— Прошлый век, — буркнула она. — У тебя от нервов появляется безвкусица? По тебе и не скажешь.
Я прикусила губу. Было колко с её стороны.
— Извини, — поспешила Мэдисон. — Скатертью сейчас мало кто пользуется, забудь про её существование, тем более новый обеденный стол красивый и без скатерти. Возьми просто тёмно-серый сервиз, который Массимо хранит у себя в кабинете на нижней полке закрытого стеллажа.
Я захлопала глазами.
— Не удивляйся, — девушка пожала плечами и схватила отрезанный огурец, сразу съедая его. — Я прожила здесь четыре года, а Массимо я знаю целых семь лет. Мне не составляет никакого труда догадаться или знать, где и что он хранит и какие скелеты прячет в своем же шкафу.
Горячее дыхание обожгло мне ухо, скользнуло вниз по шее, и по коже побежали мурашки — острые, колючие, такие, что захотелось зажмуриться и просто рухнуть в эту вибрацию. Его слова всё еще звенели в голове: он скучал. Черт возьми, он, Массимо Аристон, скучал по мне. От этой мысли сердце сорвалось в ребра, как бешеное, а губы сами собой поползли в стороны, растягиваясь в дурацкую, совершенно девчачью улыбку, которую я никак не могла контролировать. Массимо смотрел на мои губы с нескрываемым, почти собственническим удовольствием, и в его темных глазах плясали черти.