— Насколько сильно ты скучал по мне, Массимо? — я поднялась на носочки, шепча.
Мои губы оказались в миллиметре от его рта. Я чувствовала тепло его кожи, запах салона автомобиля и дорогого парфюма, смешанный с чем-то непонятным, чисто мужским. Ещё одно движение — и я бы попробовала его на вкус. Казалось, воздух между нами затвердел и стал стеклянным.
— Ты не представляешь насколько, — повторил он, и его губы почти коснулись моего уха, когда он это сказал. Внутри всё сжалось в сладком спазме.
Легкая улыбка, дразнящая и наглая, коснулась моих губ. Я сделала шаг назад, ловко, словно танцуя, выскальзывая из кольца его рук. Внутренне я вся сжалась в ожидании. Ну же. Я молилась, чтобы он сгреб меня в охапку, прижал к стене, чтобы выбил из меня этот напускной холод, показав, кому именно я принадлежу каждой клеточкой своего тела. Моя надежда была горькой и жадной.
Но он не прикоснулся. Его руки просто упали вдоль тела.
Разрушительная тишина. Я удивилась так болезненно, что внутри словно лопнула струна. Кислород будто выкачали из легких, и вместо надежды внутри разлилась ледяная, звенящая горечь. Но я не подала виду. Всеми силами удержала на лице маску безразличия, хотя внутри уже всё крошилось.
— Нам нужно идти, — сухо бросила я, голос звучал как чужой, картонный.
Он только кивнул. Он просто кивнул! Я отвернулась, чтобы он не видел, как я закусила губу до боли, пытаясь заглушить новую волну разочарования.
В углу гостиной тихо, почти интимно играла небольшая колонка, она пыталась разбавить накаленную обстановку в комнате. Взгляд Моники буравил мне висок, и я чувствовала себя насекомым под микроскопом. Тяжелый, подозрительный, полный немого осуждения. Я изо всех сил старалась не ежиться, не смотреть в её сторону, но этот взгляд, липкий и неприятный, прилип к коже, вызывая желание помыться и растереть кожу мочалкой до крови.
И я не имею права злиться. Моника насторожена — это нормально. В ее глазах я никто. Просто очередная игрушка, пустое место, которое посмело занять пьедестал, где раньше стояла великолепная, обожаемая всеми Лилит. Жена. Мать. Святая женщина, чей образ здесь, кажется, разлит в самом воздухе. А я — лишь незнакомка без статуса, без кольца, без права голоса. Пыль на ветру. Такова жизнь и её гребаная мораль.
Моника ничего не говорила. Ни одной грубости, ни одного косого слова. Но её лицо — боже, это кислое, надменное выражение — кричало громче любой брани. Оно говорило: «Тебе здесь не место». От этой гнетущей, напряженной атмосферы к горлу подступил тошнотворный ком. Меня буквально мутило. Желчь обожгла корень языка, и мне пришлось сделать глубокий вдох, судорожно сжимая под столом вспотевшие ладони. Какой смысл устраивать скандал на пустом месте, если она не произнесла ни звука? Формально она чиста.