Хотя сколько бы лет ни было Лорелей, Массимо всё равно держал на прикроватной тумбочке радионяню. Маленький белый приборчик с зеленым огоньком, который чутко ловил каждый шорох из детской. Он следил за сном своей любимой и единственной дочери. Я иногда ловила его взгляд, устремленный на этот огонек, и в такие моменты он казался не всесильным Доном, а просто отцом, который до ужаса, до дрожи боится потерять самое дорогое.
Время давно перевалило за полночь. За окнами спал Нью-Йорк, но мы не спали. В спальне царил густой, вязкий полумрак — только один торшер над прикроватной тумбочкой отбрасывал теплый, медовый свет, рисующий на стенах причудливые тени. Массимо лежал на своей половине кровати, на спине, уставившись в потолок с таким выражением лица, словно решал какую-то сложную шахматную партию у себя в голове. Одеяло сползло до пояса, открывая его торс, и я не могла оторвать глаз. На нем были только черные боксеры, низко сидящие на бедрах, подчеркивающие эту опасную V-образную линию, уходящую под ткань. От его тела исходил сухой, обжигающий жар, как от печи. Я лежала рядом, почти вплотную, в одной бордовой сорочке на тоненьких бретельках — шелк приятно холодил кожу, но едва прикрывал грудь. Ткань была настолько невесомой, что я чувствовала каждое движение воздуха в комнате.
Мои пальцы медленно, почти невесомо скользили по его груди. Я чертила невидимые узоры по рельефным мышцам, обводила каждый бугорок, каждую линию, чувствуя, как под моими подушечками бьется его сердце — мощно, размеренно. Я наблюдала за тем, как вздымается и опускается его грудная клетка, как сокращаются мышцы под загорелой кожей. Его тяжелая мужская ладонь лежала на моей талии, пальцы обхватывали изгиб бедра, и он время от времени прижимал меня ближе к своему стальному, твердому телу. Я чувствовала каждый мускул, каждую выпуклость. Массимо натянул одеяло повыше, заботливо закутывая меня, словно боялся, что я замерзну, и от этого простого, почти нежного жеста я невольно улыбнулась, прижимаясь губами к его сильному плечу. Кожа на вкус была соленой и горячей.
Моя ладонь, осмелев, скользнула ниже. Пальцы прошлись по твердым кубикам пресса, спускаясь всё ниже, к той самой темной дорожке волос, что исчезала под резинкой боксеров. Я почувствовала, как напряглись его мышцы живота под моей ладонью — каменная твердость. Но Массимо быстро перехватил мою руку за запястье. Его пальцы сомкнулись так, что я почувствовала биение собственного пульса в пережатых венах, и он вернул мою ладонь обратно на свою грудь, припечатав её туда, словно ставя точку.