— Ой, да ладно тебе, — заржал Сизый, потирая сальную щеку. — Знаем мы этих «правильных». Они сначала ломаются для вида, губки дуют, цитируют всякое, а потом в кустах за гаражами сами просят, чтоб пожестче. Может, пустим её по кругу, когда Хлыну надоест? Чисто для профилактики, чтоб не заносилась в своей илитной школе.

В комнате поднялся одобрительный гул и матерный хохот. Парни начали наперебой вспоминать свои «подвиги», соревнуясь в деталях, от которых у любого нормального человека вывернуло бы желудок. Но здесь не было нормальных. Здесь жили по единственному закону, который мы выучили раньше, чем таблицу умножения: по закону джунглей. Если ты слаб — тебя сожрут. Если ты девчонка и пришла в нашу стаю — ты мясо. И неважно, в какой шелк ты одета.

Я молчал. Слушать это было скучно. Мне казалось, что я смотрю один и тот же затертый до дыр фильм в сотый раз. Все эти разговоры про «по кругу», дешевый алкоголь и пьяный угар стали казаться какой-то мелкой, бессмысленной возней. Я чувствовал в себе силу — огромную, неповоротливую, как спящий медведь, — но ей не находилось достойного применения. Внутри постоянно что-то ворочалось: темное, голодное, требующее чего-то более масштабного, чем просто перепих в вонючем подъезде или победа в «дурака».

— Картамаз, ты чего притих? — Валет, хозяин хаты, невысокий парень с цепким взглядом, толкнул меня в плечо. — Не в духе сегодня? Опять со своими предками лаялся?

Я достал сигарету, чиркнул дешевой зажигалкой и глубоко затянулся, наполняя легкие едким дымом. Сквозь это серое марево я смотрел на них. На их пустые глаза, в которых не отражалось ничего, кроме сиюминутного желания выпить или кого-то ударить. На грязь под ногтями, на шрамы, такие же, как мои. Нам всем было плевать на завтра. У нас не было работы, которая бы не была криминальной, не было учебы, на которую хотелось бы прийти. Была только эта душная комната и липкое ощущение власти над теми, кто переходил на другую сторону улицы, завидев нас.

— Скучно мне, Валет, — выдохнул я дым в потолок. — Тесно здесь. Души нет во всем этом. Одно и то же каждый день.

Пацаны снова заржали, не поняв и доли того, что я вложил в эти слова. Для них «душа» была словом из анекдотов. А я продолжал рассматривать пятна плесени на потолке, чувствуя, как внутри нарастает зуд — предвестник чего-то неизбежного.

В этот момент дверь в прихожую с грохотом, едва не сорвавшись с петель, распахнулась. В квартиру ввалилась стайка девчонок — наш привычный «эскорт». Снизу снова донесся гул парней — свист, улюлюканье и сальные шутки. Мы называли их просто: шкуры, подстилки. Но сами они, судя по килограммам дешевой косметики на лицах и юбкам, которые едва прикрывали белье, чувствовали себя как минимум моделями на подиуме. Им казалось, что близость к «опасным парням» дает им ореол избранности. Глупые куклы, не понимающие, что для нас они — расходный материал.