Крюгер выключил свет, поднялся в свою комнатку и лёг на кровать. За узким полуподвальным окном лениво шуршали шинами редкие ночные автомобили, а где-то далеко на окраине Нэшвилла глухо гудел товарный поезд — такой же неторопливый и основательный, как сам Савельич. Фредди закрыл глаза и мирно заснул. Он был твёрдо уверен, что если завтра с утра действовать строго по инструкции и не нарушать технологический процесс, то этот бизнес прокормит и его, и Мэри, а остальное — пустые хлопоты, которые не стоят даже того, чтобы заносить их в амбарную книгу.

* * *

Тем временем (или скорее другим временем и пространством) в городе, который назывался Подольском, стояло дождливое майское утро. Татьяна Артуровна сидела на кухне, обложившись амбарными книгами дачного кооператива "Светлый путь", и пыталась совладать с той грудой бюрократической макулатуры, что свалилась на неё после кончины отца. Артур Савельевич, как бывало, вёл учёт с такой скрупулёзностью, что даже налоговый инспектор позавидовал бы, и теперь его дочери предстояло разобрать всё это хозяйство, пахнущее чернилами, нафталином и горькими травами.

Она сделала глоток остывшего чая, поморщилась и открыла главную тетрадь в синем коленкоровом переплёте. На первой странице твёрдой, несгибаемой рукой Артура Савельевича было выведено: "Учет материальных ценностей, выданных сторожу на весенний период". Ниже следовал перечень: лопаты штыковые — 3 шт., вёдра оцинкованные — 2 шт., замок навесной "Сельмаш" — 1 шт. — всё как положено, всё по ГОСТу.

Таня вздохнула, собираясь перевернуть страницу, чтобы начать сводить дебет с кредитом по членским взносам, как вдруг ручка замерла в её руке. Прямо под строчкой про замок «Сельмаш» синие чернила на бумаге начали странно блекнуть. Бумага зашуршала, словно от лёгкого сквозняка, хотя окно было плотно закрыто, а форточка заклеена на зиму. Светлана зажмурилась, решив, что это от недосыпа и нервного срыва после похорон, но когда открыла глаза, по телу пробежал тот самый холодок, который обычно предшествует либо вдохновению, либо мистике.

Чернила не просто блекли — они переплавлялись. На месте аккуратных отцовских записей, прямо поверх советской разлиновки, начали проступать новые, совершенно дикие слова. Буквы выдавливались на бумаге медленно, с лёгким скрипом, будто кто-то невидимый с силой нажимал на перьевую ручку на другом конце земли — и этот кто-то явно не собирался извиняться за незваное вторжение.

Почерк был отцовский — тот самый, размашистый, с характерным нажимом на вертикальных линиях, который Таня узнала бы из тысячи. Но писал он теперь чёрными, маслянистыми чернилами, которые пахли не отечественной "Радугой", а канифолью и бензином — запахами, которые она с детства ассоциировала с гаражом и мастерской.