На церемонию, назначенную на семь вечера, гостей пожаловало немного, но все они были целевой аудиторией — не те сомнительные личности, что приходят ради бесплатного шампанского, а люди дела.

Первым заявился папаша Билли, облачённый в чистую фланелевую рубашку, которую, судя по виду, надевали исключительно по большим праздникам. Он молча выставил на верстак тяжёлую бутылку бурбона — не абы какого, а того самого, из Кентукки, что подают только в закрытых клубах для посвящённых. Затем он уважительно похлопал Фредди по плечу и произнёс речь, достойную занесения в протокол:

— Ну, парень… Если ты будешь чинить усилители так же, как перебрал мой Додж, через полгода к тебе очередь из Мемфиса выстроится. Удачи в бизнесе. — И добавил, уже тише: — Только смотри, чтобы эти музыкальные крысы не задурили тебе голову своими аккордами.

Следом притопал хмурый Боб со студии RCA, тот самый, что знал толк в звуке и в крепких выражениях. Он принёс по-настоящему королевский подарок для старого технолога — списанный, но полностью рабочий армейский осциллограф Тектроникс 1950-х годов. По-настоящему надёжная ламповая вещь, которая, как говорится, и в огне не горит, и в воде не тонет, если, конечно, не забыть про изоляцию.

— Держи, Крюгер, — Боб шумно выдохнул дым сигары, которую, по слухам, он курил ещё со времён Корейской войны. — Сэм вчера пытался утащить его на свалку. Я подумал, тебе эта железка нужнее, чем полигону Теннесси. Пульт, кстати, до сих пор работает как швейцарские часы. Клиенты в восторге — и не знают, что ты там внутри колдовал.

— Вещь отличная, Боб, государственная приёмка, — Фредди с искренним уважением провёл пальцами по серому металлическому корпусу. Его нервные окончания, вечно сканирующие окружающий мир на предмет технологических дефектов, тут же уловили лёгкий внутренний магнетизм трансформатора. — Ему бы только электролиты в блоке питания обновить, а то подсохли от времени, как воспоминания о юности. Завтра займусь. Спасибо.

Но самым главным, самым ожидаемым, и, надо признать, самым эстетически приятным гостем была Мэри. Она пришла последней, когда неоновые вывески Бродвея уже начали мягко отражаться в чистых стёклах мастерской, превращая тихий переулок в декорацию к фильму, который ещё не сняли. На ней было то самое ситцевое платье, но в глазах горел совершенно новый, уверенный огонь — такой, какой бывает у людей, твёрдо знающих, что их дело не пропадёт. В руках она держала свой верный "Гибсон", который, казалось, светился изнутри от предвкушения звука.