В аппаратной повисла тишина. Дюк обернулся так медленно и торжественно, будто с ним и вправду заговорил инвентарь.

— А ты ещё кто?

— Технолог, — коротко представился Фредди, прислоняя швабру к стене с видом «на сегодня она свободна». — Дайте паяльник. Хотя нет, не давайте — только время терять.

Паяльник ему и не понадобился. Он просто зажал штекер в кулаке, пальцы на пару секунд стали матовыми и горячими, и из окислившегося контакта потянуло тонким духом канифоли — биореактор синтезировал флюс, снял окисел и заново обвенчал медь с оловом на молекулярном уровне. В животе, как водится, требовательно заурчало: цветной металл шёл по высокому тарифу, и Савельич привычно занёс расход в мысленную ведомость.

— Пробуйте.

Дюк ударил по струнам. Усилитель отозвался чистым, тёплым рыком — ни шороха, ни писка. Старый хонкитонкер долго молчал, потом ткнул в Фредди мозолистым пальцем и вынес вердикт, обжалованию не подлежащий:

— Бобби. Этого парня не увольняй. Он в железе смыслит больше, чем ты за двадцать лет своей жизни.

С этого приговора карьера Фредди и пошла в гору. К среде он официально числился "техническим ассистентом", а неофициально — тем самым человеком, к которому волокли всё, что "не работает, а почему — сам не пойму". Швабра осиротела.

* * *

Вторник — среда, или курс дикого капитализма

Пока руки чинили железо, голова Артура Савельича жадно впитывала невиданное зрелище: настоящий, живой, ничем не сдерживаемый капитализм Мьюзик-Роу. И, честно сказать, размах местного бардака его впечатлил даже больше, чем плановый бардак на родине.

Главное открытие оказалось простым и оттого особенно возмутительным: студия торговала не музыкой. Студия торговала "временем". Час записи стоил денег, которых у артистов отродясь не водилось, и они писались в долг, закладывая ещё не спетые песни под ещё не изданные пластинки. Продюсеры в лаковых ботинках сбывали таланты, как барыги на овощебазе, — оптом, с уценкой и божбой. Юные дарования из Кентукки и Западной Виргинии приезжали с одной гитарой и пожаром в глазах, а отбывали, как правило, с той же гитарой и уже потухшими глазами.

— Расточительство, — цедил Савельич, наблюдая, как очередной продюсер прожигает оплаченный студийный час на пустой треп и виски. — Ресурс горит впустую, оборудование простаивает.

Впрочем, за хмельным фасадом он разглядел и другое: людей, пахавших честно и до седьмого пота. Тот же вечно ворчащий Боб ночами перепаивал платы, лишь бы не сорвать запись какой-нибудь безденежной девчонке. А уважение к делу Артур Савельич чуял за версту — и невольно проникся.