Три года назад.
В коридорах госпиталя Святого Петра было тихо. Вентиляция гудела в потолке, лампы моргали над старыми стенами, и даже уборщицы старались говорить вполголоса. На улице шёл снег, и отопление едва справлялось — в кабинетах стоял промозглый холод.
Доктор Ева Беннет сидела в своём кабинете, сжимала виски руками. Перед ней на столе лежал отчёт. Плотная бумага, сухие цифры, таблицы смертности. И одно страшное слово, выделенное красным: банкротство.
— Госпиталь не доживёт до весны, — вслух произнёс пожилой бухгалтер, стоявший у двери. — Вы сами всё видите, доктор Беннет. Денег на поставки нет. Закроют и терапию, и скорую. Мы уже три месяца не платим аренду за лабораторию.
Ева подняла глаза. Красные, усталые.
— Я знаю.
Она осталась одна. С отчётом. С болью. С сорока сотрудниками, чьи семьи зависели от её решений. С пациентами, у которых не было другого места, кроме её стен.
Вечером в приёмной появилась Вероника Ларенс. Гладко причёсанная, в дорогом пальто, с улыбкой.
— Добрый вечер, доктор Беннет. Не возражаете, если мы поговорим?
Ева кивнула, жестом предложив сесть.
— Что вы хотите?
— Я хочу помочь вам, — проговорила Вероника, положив перед ней тонкую папку. — Здесь — наше предложение. Программа финансирования на пять лет. Новое оборудование. Ремонт. Отделение хирургии полностью за наш счёт.
Ева пролистала папку. Фонды, контракты, подписи. Всё выглядело легально. Даже слишком.
— А взамен?
— Только участие в нескольких программах клинических испытаний, — ответила Вероника с безупречным спокойствием. — Разумеется, всё согласовано с протоколами. Вам просто нужно наблюдать и вести отчёты. Всё под контролем.
Ева отложила папку. Посмотрела Веронике в глаза:
— Я должна использовать препарат, не зная всех его эффектов?
— Вы будете видеть только пациентов, подходящих по критериям. Мы ничего не скрываем. Просто хотим дать миру шанс. Этот город может стать точкой начала новой медицины.
Ева долго молчала.
— И если я откажусь?
— Тогда, — Вероника наклонилась ближе, — через месяц ваш госпиталь закроется. Люди потеряют работу. Больные останутся на улице. Дети — без врачей. Я ничего не сделаю — просто уйду. И вы останетесь одна, как сейчас.
Позже в ту же ночь Ева стояла у окна своего кабинета. Внизу, во дворе госпиталя, дежурный курил, кто-то выкатил каталку. В неоне мигающей вывески отражались её глаза. Она подняла трубку и набрала номер. Через пару гудков ответили.
— Да?
— Я согласна.
Голос Евы был ровным, будто она подписывала приговор. На другом конце провода — короткое молчание. Затем: