— Доволен народ, княже.

— И вот еще, — бросил я Елисею напоследок. — Шубу ту, что в руках держал… придержи. Негоже таким добром разбрасываться за пятак, если она добрая. А остальное — продавайте до последнего гвоздя.

Я направил коня к Спасским воротам. За спиной снова взревел голос Елисея:

— А вот кубок заздравный! Из него сам изменник пил, да не допил! Кто смелый?

Но стоило мне въехать в Кремль, как навалилась тишина. Я ехал шагом, не глядя по сторонам. Сторожа почтительно отстали, давая мне возможность побыть наедине со своими мыслями.

А мысли были невеселые.

Чтобы удержать власть, нужно платить. Платить войску, платить приказам, платить за верность. Взгляд мой невольно скользнул в сторону приземистых каменных построек у стены — туда, где чернели узкие окна подклетов.

Тюрьма.

Я натянул поводья, останавливая коня.

Там, в сырой темноте, сидели мои враги. Шуйские, Голицыны, Татищевы, Салтыковы… Цвет московского боярства. И каждый из них был сказочно богат.

«Я сижу на сундуках с золотом, — пронеслась в голове циничная мысль. — Только сундуки эти — живые. И ключей от них у меня нет».

Каждый из них, сидя сейчас в цепях и ожидая палача, отдал бы всё, что имеет, за один глоток свежего воздуха. За жизнь.

Искушение было велико. Выпустить? Продать жизнь за золото?

«Нельзя», — тут же одернул я себя.

Дмитрий Шуйский — дурак, но злобный и мстительный. Голицыны — слишком амбициозны. Они не простят унижения.

Нет. Этих — нельзя. Пусть лучше сгниют там или сложат головы на плахе. Их смерть — залог моего спокойствия, а там и золотишко их в казну уйдет.

Я уже хотел тронуть коня дальше, к дворцу, но вдруг замер.

В памяти всплыл мой давний обход темницы. Смрад, стоны, мольбы о пощаде. Ползающий в ногах Салтыков. Брызжущий слюной Шуйский.

Но был там один человек.

Я вспомнил камеру, где сидел Федор Иванович Мстиславский. Он не ползал. Не проклинал. Он сидел на лавке с прямой спиной, сохраняя достоинство даже в грязи и цепях.

«А ведь он не Шуйский», — подумал я, и эта мысль заставила меня развернуть коня.

Мстиславский пошел против Лжедмитрия не потому, что сам хотел на трон. Он отказывался от шапки Мономаха еще при Годунове. Он пошел, потому что считал Дмитрия еретиком и разрушителем старины. Он защищал «честь» и порядок, как он их понимал.

'Ему нужна жизнь, — хладнокровно рассудил я. — И, возможно, сохранение рода. А мне

Я посмотрел на темные окна подклета.

Мстиславский богат. Невероятно богат. Выпустить его в Думу я, конечно, не могу. Но ссылка? Почетная ссылка в дальний монастырь или в глухую вотчину на севере, без права выезда?