Глава 21. Смола и лёд
Святогор не собирался устраивать бойню. Ловчий не проливал людскую кровь без крайней нужды, какими бы гнилыми ни были эти люди. Он сунул левую руку за пазуху тегиляя, достал небольшой кожаный кисет, стянутый бечевой, и с силой бросил его прямо к валенкам дрожащего старосты. Кисет с глухим хрустом упал в сажу.
— Там два фунта чистой сухой соли из подземных копей, — ледяным голосом проговорил Святогор. — Это плата за проезд и лоцию. Говори, староста: что на серпантине? Дорога на Саянский Перевал открыта?
Староста тяжело рухнул на колени, судорожно схватил кисет, развязал зубами узел и ткнул грязный палец внутрь. Лизнул. В его заплывших жиром глазах дикий страх мгновенно сменился мутной, голодной жадностью.
— О-открыта... — зазаикался староста, снизу вверх глядя на пылающий меч Святогора. — На главном серпантине, на девятом повороте, обвал был три дня назад... Скалу ветром выморозило, камни на Тракт рухнули. Но ниже... ниже есть обходная полка Прежней Империи! Там старый деревянный настил над ущельем. Проедете! Проедете, Ловчий, только уходите! Уходите с миром!
— Попробуйте только вслед выстрелить — вернусь и выжгу ваш выселок до последнего бревна, — спокойно произнес Святогор.
Он отжал пусковой ригель. Золотисто-синий плазменный огонь с сухим, резким хлопком угас, втянувшись в гарду. На Тракт вновь упала оглушительная, звенящая тишина, нарушаемая лишь мерным, тяжелым рокотом дизеля «Урала-Молота».
Святогор повернулся, поднялся по стальной подножке в кабину и с силой захлопнул бронированную дверь. — Пошел, дед, — отрезал он, выжимая сцепление.
Внутри жилого модуля-терема шла ожесточенная борьба за жизнь.
Жар от раскаленной чугунной буржуйки ударил Святогору в лицо плотной, удушливой волной, когда он, передав штурвал Никифору, пролез через узкий люк из кабины. В тереме густо пахло березовым дегтем, сушеной перечной мятой, растопленным гусиным жиром и мокрой овчиной.
На широкой дубовой лавке, укрытая двумя слоями тяжелых овечьих тулупов, лежала спасенная девочка. Её тонкое, истощенное тело судорожно дрожало, выгибаясь под тяжестью шкур. Внезапный переход из сорокаградусной Стыни в тридцатиградусную жару модуля отозвался в промерзших тканях дикой, жгучей болью. Кровь, с трудом пробиваясь сквозь спазмированные сосуды, заставляла капилляры лопаться. Девочка плакала — тихо, беззвучно, до белизны зажмурив глаза и закусив ниточку губ так, что на подбородок стекала капля крови.
Степанна орудовала у лавки с невероятной, жесткой ловкостью старожила Тракта. В ее движениях не было суеты, только холодный, выверенный десятилетиями опыт.