— Тимка, живо неси глиняную миску с гусиным салом! — отдавала приказания старуха, сбрасывая с девочки обледенелые лохмотья. — Марья, отвару из сосновых почек нацеди! Быстро! Никакого кипятка на отмороженные руки и ноги, не то кожа чулком слезет!

Марья сидела на коленях перед лавкой. Девушка бережно, обеими руками держала замерзшие, белые как мокрый мел пальцы девочки. Она аккуратно, медленно растирала их суконной тряпицей, смоченной в теплой воде. Марья знала: резкие, сильные движения сейчас разорвут мелкие сосуды и приведут к гангрене.

— Держись, милая... Держись, маленькая... — шептала Марья, и ее обычно суровый, металлический голос дрожал от сдерживаемых слез. — Все позади. Тебя больше никто не ударит. Никто на мороз не выгонит. Мы здесь.

Девочка медленно, с усилием распахнула веки.

В полумраке терема, освещенном лишь отсветами пламени из поддувала печи, ее разноцветные глаза — один прозрачно-серый, как горный лед, другой темно-янтарный, как ружейное масло — казались невероятно большими и испуганными. Она посмотрела на Марью, потом на склонённого над ней огромного Святогора, на Тимку, который бережно сунул ей под голову свернутый суконный валик.

— Вы... вы из Полиса?.. — едва слышно, разбитым, сиплым шепотом спросила девочка, пытаясь отодвинуться к стене. — Вы меня... на органы заберете?..

— Какие еще органы, дуреха, — ласково, по-матерински проворчала Степанна. Старуха осторожно смывала теплым масляным раствором запекшуюся кровь с её рассеченного лба. — Мы Ловчие. Экипаж «Урала-Молота». Вольные люди Тракта. Никто тебя не тронет. Пей давай.

Марья поднесла к посиневшим губам девочки эмалированную кружку с тёплым, пахнущим хвоей и брусничником отваром. Девочка сделала первый, судорожный глоток. Горячая жидкость пролилась внутрь, отогревая замерзшие внутренности. Из ее глаз снова выкатились две крупные, чистые слезы, оставляя светлые дорожки на испачканных сажей щеках.

— Мен... меня Радкой зовут... — тихо выдохнула она, опадая на тулупы от накатившей слабости. — Отец мой... знахарем был. Михей-кузнец его позвал, когда у него нога от мокричной гнили почернела. Отец ногу резал, дегтем зажег, отваром чемерицы отпоил... Ногу спас, а сам... сам Мору от него подцепил. Споры в легкие пошли. Задохнулся через три дня.

Святогор опустился на корточки рядом с лавкой, чтобы его огромная фигура не нависала над ребенком.

— А тебя за что прогнали, Радка? — тихо спросил он.

Девочка всхлипнула, прижав обмороженные пальцы к груди:

— Сказать... сказали, раз я у отца училась травам — значит, тоже Навь зову. У них позавчера смола в тиглях замерзла, а староста орать начал, что это из-за моих глаз... Что я левым глазом на печь посмотрела и огонь сглазила... Вчера избу нашу сожгли, а сегодня... сегодня на мороз вытолкали...