Тимка, сидевший рядом, сжал кулаки так, что костяшки побелели. В глазах мальчишки горела ярость:

— Скоты! Кабаны неотесанные! Дядь Святогор, надо было их всех из факеломета зажарить! Чтобы знали, как сирот обижать!

— Нельзя, Тимка, — сухо ответила Степанна, бинтуя лоб девочки чистой суконной полосой. — Они не злодеи, они хуже. Они темные, напуганные люди. Страх из человека весь человеческий облик выбивает быстрее любой Нави. Сжечь их — значит стать такими же, как они.

Марья достала из угла узел с вещами, который Тимка успел подобрать на снегу во время перепалки у ворот, и положила его на лавку.

— Вот твои коренья, Радка, — сказала Марья. — Ничего не пропало. Все пузырьки, что целы остались, я собрала.

Девочка прижала потертый кожаный мешочек к животу, словно драгоценный хабар, и взглянула на Марью с диким, недоверчивым изумлением:

— Вы... вы травки мои не выбросили? Вы не боитесь?..

— Чего их бояться? — хмыкнула Степанна, вытирая руки о передник. — У нас у самих дед Никифор с переломанными ребрами на переднем сиденье сидит, а я кашлем изошлась на Стыни. Нам твой знахарский дар — дороже золота.

Радка попыталась приподняться, опираясь на локоть. В ее взгляде мелькнула профессиональная, упрямая искра:

— Деду с ребрами... смоляной пластырь надо. На сосновом варе с лосиной желчью. А от кашля... у меня в мешке багульник сушеный есть. Если его на дегтярной воде настоять — за два дня кашель уйдет...

Святогор переглянулся с Марьей. В глазах девчонки-стрелка горела тихая, радостная гордость.

— Ну вот, — Ловчий позволил себе легкую, ободряющую улыку. — Похоже, наш экипаж пополнился настоящим врачом.

Тимка достал из сундука свежий ломоть ржаного хлеба, щедро намазанный соленым салом с чесноком, и сунул его в руки Радке:

— На, ешь. В нашем доме никто голодным не ходит.

Девочка взяла хлеб двумя руками. Ела она осторожно, маленькими кусочками, неверующе глядя на окружавших ее людей. Она смотрела на раскаленную чугунную буржуйку, на массивные дубовые брусья стен, пропитанные дегтем, за которыми ровно и густо басил пятилитровый дизель «Урала-Молота».

Впервые после гибели отца и жестоких побоев на выселках Радка почувствовала то, чего у нее не было давным-давно.

Она почувствовала абсолютную безопасность.

Спустя час после того, как «Урал-Молот» миновал проклятые выселки «Кривой Излог», атмосфера в жилом модуле окончательно изменилась.

Стынь и суеверный удушливый страх остались за бортом. Внутри деревянного терема закипела настоящая работа полевого знахаря. Радка, умытая, согретая и накормленная, больше не выглядела бессильным замерзающим свертком. В её тонком теле проснулась удивительная, упрямая жилка, унаследованная от отца-травника. Руки девочки все еще хранили следы легких обморожений, но работали с поразительной точностью.