Марья прижала деревянный приклад к щеке. Она встала грамотно, по-бойцовски, расставив ноги на ширину плеч. Четкое, вороненое сопло направляющей, из которого торчал граненый наконечник тяжелого каленого срезня, застыло ровно в двух сантиметрах от заплывшего жиром левого глаза старосты.

— Шаг сделаешь, гнида, — голосом, от которого даже у деревенских мужиков жилы на шее заледенели, произнесла Марья, — и твоя башка на том дереве висеть будет.

Толпа мгновенно осеклась. Тишина упала на Тракт тяжелым камнем. Староста замер с поднятым пестом, не смея даже сглотнуть слюну. Он видел глаза девчонки-стрелка. В этих серых, сухих глазах не было ни капли девичьей слабости, ни тени колебания. В них горела абсолютная, звенящая, холодная готовность убивать. Одно нажатие на спуск — и стальной болт прошьет его череп насквозь.

— Ты... ты че, девка... — зазаикался староста, медленно, по миллиметру отступая на полшага назад. Пест в его руках задрожал. — Мы свою общинную правду правим! Она ведьма! Она Навь на выселок кличет! — Навь у тебя в башке заместо мозгов, хрящ засаленный, — прошипела Марья, не опуская оружия.

В этот момент бронированная дверь кабины «Урала-Молота» с глухим, тяжелым ударом распахнулась. На заснеженную дорогу ступил Святогор Громов.

Его огромная фигура в тяжелом кожаном тегиляе с кевларовой подкладкой перекрыла свет утреннего солнца. Ловчий шел не спеша. Лицо его было каменно-суровым, лишенным эмоций. Правая рука покоилась на латунной наборной рукояти плазменного кладенца. От этой рукояти уже исходил тихий, гудящий импульс — Святогор закручивал в груди силу Яри, разгоняя кровь до температуры кипения.

Сзади из жилого модуля выскочил Тимка. Мальчишка, увидав на снегу избитую девочку-ровесницу, всплеснул руками и без малейшего страха перед толпой мужиков бросился к ней, закрывая её собой.

— Дядя Святогор! Марья! Она же замерзает! — закричал Тимка, подхватывая девчонку под мышки и пытаясь поднять ее с колен. — У нее же руки совсем синие!

Святогор подошел к падающей девочке. Он опустился на одно колено и заслонил ее своей широкой спиной от толпы общинников. Стянув с правой руки тяжелую верхонку, он приложил голые, горячие от Яри пальцы к шее ребенка. Пульс был частым, нитевидным, но чистым. Никакого запаха озона, никакой Ржавой Пыльцы или гниения Моры. Только лютый мороз, кровоподтек на лбу да крайнее истощение.

— Стынь и истощение, — сухо констатировал Святогор, поднимаясь и впиваясь взглядом в старосту. — Нави в ней нет. Вы человеческого ребенка на мороз выгнали, скоты. — Чужак, не лезь! — вдруг взвизгнул Михей, нервно перехватывая рогатину обеими руками. — Это наша земля! Наш выселок! Мы тут закон держим!