Тяжелый стальной трос на вышке заскрипел. Ворота «Кривого Излога» медленно приподнялись на сажень от земли. Из образовавшегося проема на раскатанный, грязный снег Тракта вывалилась озлобленная толпа. Они выскочили из-под ворот, как свора ошалевших от страха и голода псов.

Впереди шел местный староста — коренастый, плечистый мужик с красным, обветренным лицом и заплывшими жиром глазами. На нем была засаленная лисья душегрейка и меховая шапка. В руке он сжимал тяжелый деревянный пест, густо утыканный тупыми коваными гвоздями.

За старостой суетились полдюжины общинников в рваных тулупах. Они были вооружены рогатинами, тяжелыми железными пешнями и вилами. Лица у всех были перемазаны тигельной сажей, а в глазах горел дикий, суеверный, животный страх. Тот самый страх невежества, который делает людей опаснее и безжалостнее любых суррогатов Нави.

В центре этой озлобленной кучи мужики силой тащили на мороз маленькую девчонку.

Ей было от силы лет двенадцать — ровесница Тимки. На ней не было даже куртки: только рваная суконная рубашонка с чужого плеча да старый, протертый до дыр платок, из-под которого выбивались спутанные, испачканные сажей русые волосы. Ноги девочки вместо сапог были обмотаны грубой мешковиной, стянутой ржавой проволокой. На сорокаградусном морозе это была верная, мучительная смерть.

— Пошла! Пошла, сучья дочь! — орал староста. Он с размаху ткнул девчонку деревянным пестом в спину.

Девочка не удержалась на скользком снегу и рухнула на колени прямо перед медным подкрылком «Урала-Молота». Из ее рассеченной брови текла узкая струйка алой крови. На лютом морозе кровь тут же замерзала на впалой щеке, превращаясь в ледяной рубин. Из тонких, посиневших от Стыни губ вырывался судорожный, задыхающийся плач.

Следом за ней из-под ворот один из мужиков с силой вышвырнул в снег кожаный мешок. Мешок лопнул. По насту рассыпались сухие коренья багульника, пучки сушеной чемерицы, березовые губки и маленькие глиняные пузырьки с жировыми мазями. Озверевший общинник наступил тяжелым валенком на пузырек, с хрустом раздавив его в мелкую крошку. По снегу разлился сильный, чистый запах смолы и можжевельника.

— Пошла прочь из Излога! — ревел староста, размахивая пестом перед лицом съежившегося ребенка. Слюна летела с его губ. — Твой отец-знахарь три недели назад отпоил травами оборотня с Тракта! Сам сдох от Моры, и тебя, паскуду, призывать Навь оставил! Из-за тебя, бесовка, у нас смола в тиглях мерзнет! Из-за твоих кореньев у скотины в хлеву вымя чернеет!

— Дяденьки... Смилуйтесь... — задыхаясь от слез и лютого холода, шептала девочка. Она пыталась скрюченными, посиневшими пальцами собрать из снега хотя бы остатки сухих трав, ползая на коленях. — Я же отца похоронила... Я же вам раны мыла... Дядя Михей, я же твоему сыну ногу от мокричной гнили спасла...