А я не знал, кто первым откроет Степану дверь и как он этого человека зовёт.
— Никому, — сказал я.
— Чего никому?
— Как я оттуда поднялся. Что лежал среди них и поднялся. Этого ты не видел.
— А чего видел?
— Что я тебя вывел. Больше ничего.
— А если спросят, как вы там оказались?
— Так же, как ты.
Он смотрел на меня долго, и в этом взгляде было куда больше, чем у мальчишки должно быть.
— Понял, — сказал он.
— Повтори.
— Вы меня вывели. Больше ничего.
— Хорош, парень.
Он впервые улыбнулся и потоптался. Он явно хотел сказать что-то ещё, большое, и не находил, куда это большое положить, и я не стал ему помогать.
Небо на востоке отделилось от земли. Осталось, может, полчаса серого — а потом станет видно лица.
За плетнями просыпался хутор. Стукнуло ведро о сруб колодца, и звук пошёл по морозу далеко, как по воде. Кто-то там затапливал печь и ещё ничего не знал. К полудню будут знать все.
Я мог уйти. Низом, вдоль воды, и к свету быть далеко отсюда — без имени, без хлеба, и видимо без папахи, посреди зимы и посреди чужой войны. До первого разъезда.
А мог войти в четвёртый двор.
Я стоял и держал в голове имя и чин, как держат в руке чужой ключ, которым сейчас придётся открыть чужую дверь.
Степан. Степан Тихонович Беркутов. Младший урядник.
Ноги знали, куда идти: мимо вербы, вдоль плетня, четвёртый двор.
Что я скажу в этом дворе, я не знал. Знал одно: говорить придётся мало, а правду там нельзя сказать ни одному человеку.
— Держись за мной, — сказал я. — И сумку прижми, чтоб не звякала.
Глава 2 «Свой среди своих»
Калитка в задах меня и подвела.
Я взялся за неё уверенно, но без нажима, как берут девушку за талию. Ни на себя, ни от себя. Я нажал сильнее. Доска скрипнула, но запор держал: деревянная вертушка на гвозде, которую надо было сперва приподнять, а уж потом поворачивать. Я этого не знал.
— Приподними, — шепнул Мишка.
Я приподнял. Вертушка обернулась легко, будто её каждый день трогали.
За калиткой стоял человек с вилами.
Он стоял давно и молча. Старик, тяжёлый в плечах, борода лопатой, в накинутом на плечи полушубке. От скотины за его спиной шёл тёплый пар и вонь.
Собака вышла из-под крыльца, потянулась мордой, но не залаяла. Ткнулась мне в колено, обнюхала и села рядом так, будто мы с ней договорились о трюке.
Человек с вилами смотрел на меня и не двигался.
— Батя, — сказал я.
Слово вышло само. Я его не выбирал.
Он не ответил. Расправил бороду двумя пальцами — сверху вниз, коротко — и только после этого сказал:
— Живой.
Не мне. Куда-то мимо меня, в серое небо над плетнём.
— Живой.
Вилы он поставил к стене, аккуратно, зубьями в землю.