— Пока не знаю.
— Вот это первое честное слово за нынешнюю ночь.
За окном по улице прошли — не двое и не трое, а много, и прошли не таясь. В конце улицы забарабанили в чьи-то ворота кулаком. Потом ещё раз, дальше.
За занавеской скрипнула кровать: Настя села.
— Настька, спи, — сказал отец, не оборачиваясь.
— Я сплю, — сказала Настя.
Отец поглядел на мои сапоги, на глину до колена, на мокрое.
— Обей о скребок, — сказал он. — И вымой.
Глава 5 «Один не воин»
Отец был прав, очередь у нас была первой — двое пересчитали всех у ворот, заглянули в сарай и ушли. Настоящий обыск начался на следующий день, в девятом часу.
Восемь человек и подвода. Ворота открывать не стали, снесли вертушку прикладом и вошли всей толпой сразу.
— Все на баз! — крикнули от порога. — Живо!
В окно я успел увидеть, что то же самое делается у соседей: там уже стояли на снегу и кричали.
Настя вышла первой. Отец — за ней, надевая полушубок на ходу. Я вышел последним и встал у стены, куда поставили.
Обыск шёл быстро.
Вилами в солому — трижды, наискось. Крышку погреба сорвали и полезли с фонарём. В сарае вывалили из ларя весь корм и разгребли сапогами. Кто-то залез на чердак и сбросил оттуда старый хомут, и хомут упал на землю с тяжёлым мёртвым стуком.
Настя дёрнулась.
— Стой, — сказал отец, не поворачиваясь.
Она встала.
Один из них взял с полки её шкатулку, вытряхнул на пол и пошёл дальше. По полу покатились нитки, напёрсток и что-то мелкое, что закатилось под лавку и там осталось.
— Ищи, ищи, — сказал отец громко. — У нас всё на виду.
— Молчать, дед.
Печь разворошили кочергой. Постель стянули на пол. Икону сняли с полки, посмотрели за ней и поставили обратно — боком.
Старший у них был не Дыба: он распоряжался обыском и ходил следом за теми, кто выворачивал дом. Дыба стоял посреди база, играл плетью и смотрел на нас троих.
— Беркутовы, — сказал он.
— Мы, — сказал отец.
— Сдавали чего?
— Шашку и винтовку. В прошлый понедельник.
— Кто принимал?
— Мне не докладывали.
— А кто у вас тут по ночам такой ловкий ходит — тоже не докладывали?
— Тоже.
— Плохо у вас с докладами.
— Стары мы, — сказал отец. — Нам уж не докладывают.
Дыба перекинул плеть из ладони в ладонь.
— Позапрошлой ночью где были?
— Дома.
— Все?
— Все.
Он посмотрел на меня.
Я стоял и смотрел в землю в двух шагах перед собой. Сапоги я вымыл ещё второго и просушил у печи; глины на них не было, и это была вся моя защита.
— А этот?
— Сын, — сказал отец. — Контуженый.
— Что-то у вас все контуженые.
— Германская была, — сказал отец. — Долгая.
Дыба подошёл. Он был на голову ниже меня и шире вдвое, и от него пахло кожей и махоркой.