Не побежали — пошли, потому что бегущего глаз ловит сразу.
Он и принял. На пару секунд.
— Ефим, ты чего там…
Потом он выронил котелок.
Тот ударился о мёрзлое и загремел, и в ту же секунду часовой заорал — коротко, без слов, одним звуком. Крик прокатился по обозу и ушёл к хуторским дворам.
— Теперь беги, — сказал я.
Мы прыгнули в промоину.
Дальше было просто и очень плохо. Просто — потому что дорога была одна: вниз, по дну, по песку, до балки. Плохо — потому что они это тоже понимали.
За спиной хлопнул первый выстрел. Он ушёл высоко и в сторону: стреляли в темноту, наугад, на звук.
— Не оборачивайся, — сказал я мужику. — Держись левой стенки.
Ветки хлестали по лицу. Винтовки за спиной колотили по хребту в такт шагам, и на каждом третьем шаге ребро отзывалось так, что перед глазами делалось светло.
Дно промоины шло уступами. Я их не видел, но мне и не нужно было.
Тело знало эту работу лучше меня: оно ставило ногу на осыпь боком, коротко, не давая ей поехать, оно роняло вес вперёд на спуске и придерживало на подъёме, оно один раз само пригнулось под корягой, которую я заметил уже за затылком. Я двадцать лет учил людей ходить по таким местам. И молодые ноги, то что нужно для реализации таких навыков.
Сзади бежали. Двое или трое, и бежали они по верху, вдоль промоины, — умно по верху быстрее.
Быстрее, но не тише. Я слышал их по себе: они шли ровно надо мной и чуть впереди, и один раз сверху посыпалась земля.
— Стой! — крикнули сверху. — Стой, стрелять буду!
Нашли дурака.
Ещё выстрел. Потом два подряд.
На третьем уступе мужик упал.
Я вернулся, поднял его и перекинул его руку себе за плечо.
— И где твои сто шагов.
— Я сбился, — сказал он, задыхаясь.
Так мы прошли ещё шагов сорок. Промоина повернула, и стало легче: за поворотом верх поднялся, и с него нас уже не было видно. Бежать мы перестали и дальше брели к балке, не отпуская друг друга…
* * *
Отпустил я его у трёх верб, где балка разваливается надвое.
— Тебе куда?
— Домой.
— Домой нельзя.
Он молчал.
— Тебя с позавчера нет дома. А с этой минуты искать будут по-настоящему. Утром к твоему двору придут первым делом.
— Куда ж мне.
— Куда угодно, только не домой и не до свету. Есть куда?
Он подумал.
— К свояку есть. За водой.
— Лёд держит?
— У закраины не держит. Я знаю где.
Я не стал спрашивать, где именно.
— Теперь так, — сказал я. — Меня ты не видел.
Он посмотрел на меня — он стоял близко, но темно было так, что лица не разобрать, и я это знал, и он это знал тоже.
— Я и не видал, — сказал он.
— Совсем?
— Совсем. — Он помолчал. — Ты, мил-человек, руки мне отвязал, а лица я твоего не видал. Вот и весь мой сказ, кто б ни спросил.