Отец сидел у окна и слушал всё это, не встревая.
— Ну, — сказал он, когда Полина ушла. — Девять часов.
— Девять.
— А верхом два.
— Верхом два, — сказал я. — Только верхового видно.
— Ты, Степан, — сказал он, — на неё не смотри так.
— Как?
— А вот так, как ты сейчас на дверь смотришь.
Я перевёл глаза на стол.
— У неё брат у красных, — сказал отец. — Про это на хуторе знают все. И то, что она к нам ходит, тоже увидят все. И считать будут не мне и не тебе, а ей.
— Знаю.
— Ничего ты не знаешь, — сказал отец. — Ты про засады знаешь. А про хутор — нет.
— Так научи.
Отец посмотрел на меня с удивлением.
— Чему?
— Хутору.
— Этому не учат. Этим живут с рождения. — Он помолчал. — Ну, разве одному научу. Ты, когда с ней говоришь при людях, стой так, чтоб между вами была работа. Холст, ведро, лошадь — что хочешь. Покуда между вами работа, вы работаете. А как работы не станет — вы ухаживаете.
— А если работы правда нет?
— Найди, — сказал отец.
Из кухни я поехал в лазарет.
Семён лежал на своих двух партах и был белый, и сердитый, и держал руку так, будто в ней что-то было.
— Дядя Степан.
— Лежи.
— Я лежу. Я пятый день лежу. — Он приподнялся на локте и сразу побледнел ещё больше. — Мне бабка сказала — две недели. Две недели!
— Три.
— Чего?
— Фельдшер сказал две, бабка сказала три. Я беру три.
Семён откинулся.
— Вы без меня пойдёте.
— Пойдём.
— А я тут.
— А ты тут.
Он отвернулся к стене.
— Я вам обузой был, — сказал он в стену. — И там был, и тут.
— Семён.
— Что.
— Ты в промоине сказал Гавриле, чтоб он тебя бросил.
— Ну.
— Гаврила тебя не бросил и из-за этого не взял ничего с обоза. Ни одного мешка. Он тащил тебя, а не мешки.
Семён молчал.
— Так вот, — сказал я. — Если ты встанешь раньше срока, откроется рана, и тебя понесут второй раз. И второй раз кто-то опять ничего не возьмёт. Ты этого хочешь?
— Нет.
— Тогда лежи. Это приказ, и он такой же, как всякий другой.
Он повернулся ко мне.
— А когда встану — возьмёте?
— Возьму.
— Слово?
— Слово, — сказал я и подумал, что за два дня даю его уже второй раз.
Глава 15 «Кровь марта»
Тридцатого, к вечеру, у нас на южном подходе стало слишком тихо.
Это была тишина, похожая на работу. За двое суток с той стороны не прошёл ни один разъезд: они перестали ходить поодиночке.
Рубеж мы поставили в двух местах.
Первый — по гребню балки, поперёк просёлка: тут дорога идёт в выемке, и с гребня она вся как на ладони. Второй — в версте позади, на бугре у развилки, куда с первого можно отойти по низу, не выходя на открытое.
Дорогу отхода прошли днём, в сумерках и в темноте. Ночью двое ошиблись поворотом, и пришлось пройти в четвёртый раз.