Он докурил и придавил окурок каблуком.
— И вот ещё, — сказал он. — Ты не думай, что я перестал спрашивать. Я перестал спрашивать вслух.
Он вынул из-за отворота сложенный лист.
— Приказ, — сказал он. — Из штаба, нынче принесли. До середины мая держать переправу, дорогу и связь. Больше ничего.
Я развернул и прочёл.
Там и правда не было ничего больше.
— Годится, — сказал я.
— Тимофей.
— Ну.
— Тот выборный, у которого сын за линией. Найди его до отъезда.
— Зачем?
— Затем, что он знает, где его сын, и знал это ещё до четырнадцатого. И таких, как он, тут человек десять, и каждый знает по своему куску.
Тимофей остановился.
— И ты хочешь их всех обойти.
— Не я. Ты. Меня они будут стесняться, а тебе скажут.
— Это надолго.
— До середины мая, — сказал я. — У нас как раз до середины мая ничего другого и не приказано.
Тимофей подумал.
— Годится, — сказал он. — Пошли, ужин стынет.
Глава 20 «Знаю, что будет»
Ведомость я вытащил снова восьмого мая, и вытащил не от хорошей жизни.
К маю у нас стало хуже во всём. Патронов подвозили меньше, чем расходовали, лошадей брали в сотни, людей на постах стояло столько же, а участков прибавилось. Дорогу от Затонского на Вёшенскую мы держали, но держали её теперь тремя сменами вместо четырёх, и всякий, кто на ней работал, знал, что четвёртой смены не будет.
Кроме того, к маю у нас появилось то, чего в марте не было: тишина с той стороны.
Они перестали лезть. С двадцатых чисел апреля на участке не случилось ни одного настоящего дела — только разъезды, только наблюдение, только двое взятых на дороге за три недели.
Люди на постах от этого не отдыхали. Люди от этого делались хуже: человек, которого две недели не трогают, начинает верить, что его и не тронут.
Тимофей за это время обошёл десять семей, как я велел после круга. У шестерых не было ничего; четверо независимо повторили только два куска: увезли одиннадцатого, повели на север. Ни точки, ни нового срока, ни свидетеля дальше первой дороги мы не получили.
Ведомость была мартовская, скучная, с пудами и вёдрами.
Я разложил её на столе и рядом положил то, что мы собрали за апрель: Семёновы листы с переправы, начатые им двенадцатого марта и доведённые до двадцать пятого, а после ранения продолженные сменными до тридцать первого; старую Мишкину палочку с дорожными зарубками; тетрадку Тимофея, куда он с апреля заносил всё, что видели наблюдатели. Четыре апрельские копии счёта оружейных ящиков лежали отдельно: это был другой учёт.
— Ты чего ищешь? — спросил Тимофей.
— Не знаю.
— Хороший ответ.
— Я не шучу. Я не знаю, чего ищу. Я смотрю на то, что у нас есть, и жду, покуда что-нибудь не станет повторяться.