— Ты объяснил после, — сказал Тимофей. — А решал до.
Он сел обратно.
— Я не про то, что ты врёшь. Я про то, что я стал на тебя полагаться там, где полагаться нельзя. И вот это плохо не для тебя. Это плохо для меня.
* * *
Самолёт прошёл над рубежом девятого, к полудню.
Первым его услышал не наблюдатель, а лошадь: она подняла голову и повернула уши, и через полминуты услышали и мы.
Он шёл высоко и с юго-востока, и шёл ровно, и никуда не сворачивал. Мы стояли и смотрели, задрав головы, и стояли, наверное, минуты полторы, и всё это время не делали ничего полезного.
— Летит, — сказал Гаврила.
— Летит.
— Чей?
— Не знаю.
— А ты гляди.
— Я гляжу, — сказал я. — Я вижу, что он летит, и вижу, откуда и куда. Больше отсюда не видно ничего.
Он прошёл над нами, миновал переправу и ушёл на север.
Мишка прибежал через час, запыхавшись, и первым делом спросил, видал ли я.
— Видал.
— А он к нам?
— Он мимо.
— А чего он тогда летел? — Мишка глядел в небо, где уже ничего не было. — Дядя Степан, а высоко он летел или низко?
— Высоко.
— А ежели высоко — ему сверху нашу переправу видно?
Я подумал.
— Видно, — сказал я.
Мишка посмотрел на меня, потом на переправу, потом снова в небо и впервые за весь год не нашёл следующего вопроса.
Второй раз он прошёл одиннадцатого, к вечеру, и на этот раз ниже, и на этот раз он не шёл ровно.
Он прошёл над дорогой от Затонского к Вёшенской, потом развернулся и прошёл над ней ещё раз, в обратную сторону, и на втором заходе снизился.
По нему стреляли. Стреляли с гребня, из четырёх винтовок, стреляли зря и потратили девятнадцать патронов, и я потом за эти девятнадцать патронов сказал такое, чего давно не говорил.
— А чего делать-то было? — сказал старшой смены. — Он же над нами.
— Ничего не делать. Лежать.
— Так он же увидит!
— Он тебя и так увидит, — сказал я. — А по вспышкам он увидит, где вас четверо и где вы лежите. Ты ему нынче за девятнадцать патронов нарисовал наш рубеж.
Тимофей записал: одиннадцатого, к вечеру, дважды над дорогой, второй заход низкий, ушёл на юго-восток.
— Наш или ихний? — спросил он.
— Не знаю.
— Ты ж вроде разглядел.
— Я разглядел, что он двухместный и что задний сидел боком, — сказал я. — Это значит, что он смотрел вниз, а не вперёд. И это всё, что я разглядел. Знаков я не видел, а если бы и видел — я бы их не прочёл.
— Так, может, наш?
— Может.
— А чей ещё?
Вот тут я и остановился.
Наших самолётов у повстанцев не было — это знали все. Но самолёт мог быть и не «наш» и не «ихний» в том смысле, в каком мы говорили: он мог быть чей-то третий, с юга, откуда и шло это самое «первооч.».