Брыкин сел на лошадь.
— Ты мне вот что скажи, — сказал он уже из седла. — Ты этому где выучился?
Я стоял и смотрел на него снизу.
За две недели меня об этом спросили четыре раза, и все четыре раза я отвечал одним и тем же словом, и слово это с каждым разом держало хуже.
— Германская, — сказал я.
— На германской и я был, — сказал Брыкин.
Он посидел, глядя на меня сверху.
— Ну, значит, разные у нас германские, — сказал он и тронул повод. — И всё-таки лавой оно веселее.
Глава 12 «Главком»
Двадцать первого марта, с утра, в Вёшенской я простоял в сенях три с половиной часа.
Штаб помещался в двухэтажном доме с крашеным крыльцом, и на этом крыльце всё время кто-то стоял, кто-то входил и кто-то выходил, и половина входивших выходила через минуту с тем же лицом, с каким входила.
Внутри было тесно, накурено и шумно. За одним столом писали, за другим спорили, у окна стояли трое и разглядывали карту, тыча в неё пальцами, и по тому, как они в неё тыкали, было видно, что карту принесли час назад и что она у них одна.
Через сени два раза проносили ящики. Один раз провели под руки раненого. Он шёл сам; держали его только из-за разбитой головы — он всё поворачивал её вбок, будто прислушивался.
Никто на него не оглянулся. За три часа в этих сенях я понял про восстание больше, чем за две недели у переправы: тут было много людей, много бумаги и очень мало времени.
Я стоял у стены и не лез.
Гаврила выдержал полтора часа.
— Стёпа.
— Что.
— Мы тут зачем?
— Ждём.
— Это я вижу. Я спрашиваю: зачем?
— Затем, что нас позвали.
— Нас позвали вчера, — сказал Гаврила. — А нынче про нас забыли.
— Ты бы сходил во двор, — сказал Архип, не открывая глаз. Он сидел на корточках у стены и, кажется, спал. — Там кухня.
— И что?
— А то, что при кухне всегда сидит человек, который всё знает и никому не нужен.
Гаврила ушёл и вернулся через полчаса с двумя кусками хлеба и с новостями.
— Нынче окружной совет заседал, — сказал он, жуя. — С утра выбрали, кому командовать всем. Молодого какого-то.
— Как звать?
— Кудинов.
— Ты у кого спрашивал?
— У кашевара, — сказал Гаврила с достоинством. — Кашевар врать не станет: ему завтра тех же людей кормить.
Он был почти прав. Про нас не забыли — про нас просто не было времени вспомнить, и это одно и то же, если стоять в сенях.
Тимофей за всё время не сказал ничего. Он стоял, сложив руки, и смотрел на то, как работают за столами, и я видел, что он считает: сколько людей, сколько бумаг, сколько на бумагу времени.
— Плохо у них, — сказал он наконец.
— Почему?
— Потому что там четверо пишут одно и то же в четыре книги. — Он повёл подбородком. — А пятого, чтоб свести, нету.