— Из чего?
— Пока не из чего. Пока — глазом. Винтовки две: одна у меня, вторая у Тимофея.
Гаврила втянул щёку на месте выбитого зуба.
— Ну, — сказал он, — не первый раз.
Семёна отпустили первым, поверху. Тимофей дождался, пока тот уйдёт за бугор один, и только потом вернулся к кошаре.
Мишка пришёл к вдовиной калитке, как ему сказали, и оттуда ушёл другой дорогой, и я узнал об этом уже под утро.
А ещё через час он пришёл снова.
Он не должен был приходить. Он это знал.
— Дядя Степан. — Он частил и хватал воздух. — Я не сам. Меня послали. Вдова послала, у которой живу. Её брат с того берега вернулся: сам видел красный разъезд у заставы и слышал от них, что нынешней ночью пойдут к броду. Сказал, малый…
— Тише. Одно слово.
Он остановился и выдал уже спокойнее:
— Красный разъезд. Малый. Пойдёт к броду в ночь.
— В какую?
— В нынешнюю. С девятого на десятое.
Мы стояли у кошары вчетвером и молчали.
— Ну вот, — сказал Гаврила. — А телушка, стало быть, всё-таки сошла со двора.
Никто не засмеялся.
— Сколько их и куда идут? — спросил Тимофей у Мишки.
— К броду. Больше ничего не сказано.
— Вот и вся весть, — сказал Тимофей. — Ни числа, ни часа, ни зачем.
— И времени нет, — сказал Архип. — Времени никогда не дают.
— Мишка, Семёну: «Сбор у кошары. Не опоздать». Повтори.
— Сбор у кошары. Не опоздать.
— Архип, — сказал я. — Пойдём поглядим на брод. Вдвоём и с двух сторон.
Глава 8 «Засада у брода»
К броду мы вышли за четыре часа до темноты, только вот делать что-то мы начали только через полтора часа.
Всё это время мы лежали и смотрели.
Место было такое. Со стороны хутора берег шёл высокий, обрывистый, весь в кустарнике — терновник, шиповник, старая ветла на самом краю. Под обрывом начиналась низкая пойма, мокрая, кочковатая, и через эту пойму на полсотни сажен была положена гать: хворост, поверх него жерди, поверх жердей набитая за десятилетия земля. Гать выводила прямо к воде. Брод был неширокий, по колено коню, с песчаным дном и с двумя корягами по левую руку.
За водой берег был низкий и голый, и оттуда начиналась дорога.
Архип обошёл всё дважды, а потом лёг рядом со мной и долго молчал.
— Ходят, — сказал он наконец.
— Часто?
— Кажный день. Двое-трое, туда и назад. — Он показал подбородком. — А позавчера прошли гуртом. Гать примята посерёдке, а по краям — нет. Кони шли в затылок, потому что вдвоём тут не пройдёшь.
— Сколько было?
— Пять или шесть. Больше не скажу, врать не стану.
Я подтянулся выше и посмотрел на гать ещё раз.
Она была узкая. Она была узкая настолько, что человек на коне, попавший на неё, дальше выбирает только между «вперёд» и «назад», а вбок у него выбора нет. Слева от гати — трясина, справа — та же трясина.