Тимофей помолчал.
— Ты понимаешь, что ты сказал?
— Понимаю. И если ты ошибёшься — виноват буду я, а не ты.
Он провёл тыльной стороной ладони по усам — снизу вверх, слева направо.
— Складно, — сказал он и пошёл вниз.
* * *
Ждали мы долго.
Ждать в кустах на мартовской земле. Сперва свой концерт левый бок, потом мёрзнуть начали ноги, потом перестала слушаться рука, которую я под себя подложил. И всё это время нельзя ни встать, ни размяться, ни закурить.
Архип за девять часов пошевелился, кажется, дважды.
Один раз внизу, у входа на гать, тихо и сердито зашипел Тимофей: Семён там ворочался.
Это я и запомнил и выругался про себя.
Они пришли во втором часу ночи.
Первым мы услышали коней. Онина броде идут тяжело и плещут, и этот плеск ночью слышен за километры.
Луны не было. Было хуже: небо к ночи разошлось местами, и по воде шёл слабый серый отсвет, и на этом отсвете стали видны всадники, входящие в брод.
Шесть верховых. И седьмая лошадь, вьючная, шла в середине, в поводу у четвёртого.
Головной вышел на гать и пошёл шагом.
Я лежал и держал его на мушке, но не стрелял, потому что стрелять надо было не в него.
Второй. Третий. Четвёртый — и вот у четвёртого была вьючная в поводу, и вьюк на ней сидел высоко и косо, обмотанный чем-то, и по тому, как лошадь ставила ноги, я понял, что вьюк тяжёлый.
Пятый ещё был в воде.
Ещё двадцать шагов, и головной дошёл бы до конца гати, и тогда вся колонна встала бы на хворосте, и деваться ей было бы некуда.
И тут внизу треснуло.
Не громко. Треснула жердь под сапогом.
Головной вскинулся.
— Кто там? — сказал он с гати.
Голос был спокойный, привычный, командный.
— Ку-у-уда, — сказал он лошади, потому что она встала.
Я больше не ждал.
Я взял его и выстрелил, и он ушёл с седла набок, и лошадь под ним рванула вперёд по гати, и следующий на неё налетел.
Дальше заиграл оркестр.
Архип ударил картечью вниз, накоротке, по третьему и четвёртому — с обрыва, шагов с двадцати, — и вьючная лошадь взвилась и села задом на хворост. Внизу, у входа, ударила винтовка Тимофея, ударила второй раз, и кто-то закричал не по-человечески, скорее от неожиданности, чем от боли.
Второй всадник развернул коня на гати. Гать была узкая. Конь пошёл боком, задняя нога соскользнула, и он ушёл влево, в трясину, сразу по брюхо.
Гать в эти секунды перестала быть дорогой. На ней стояли поперёк две лошади, одна без седока, и они не давали ни пройти, ни развернуться, и всё, что там кричали, кричали друг другу, а не нам.
Лошадь головного всё-таки протиснулась между кустами у конца гати и ушла вверх без седока. Семён кинулся было за ней, но я крикнул оставить: догонять было некому.