— Дядя Степан. А штык?
— Штык оставь.
Он оставил.
К девятому часу Мишка вернулся. Слово у станичного поста приняли и повторили ему без ошибки: переправа взята, провод резан, дорога открыта. Я отправил его к тыловому двору; в выходную колонну он не встал.
Семёна я оставил.
Он это принял хуже, чем рану.
— Я могу.
— Ты левой повод не удержишь.
— Я правой.
— А стрелять чем?
Он молчал.
— Останешься при переправе, — сказал я. — Не в караул. Будешь считать: кто пришёл, кто ушёл, сколько чего свезли. Каждый день. И чтоб счёт сходился.
— Это ж бабья работа.
— Это работа, за которую тебя первым убьют, если ты в ней соврёшь, — сказал Тимофей, проходя мимо. — У нас все патроны через твой счёт пойдут.
Семён подумал и спорить перестал.
Двенадцатого мы выступили после девяти.
С рассвета у выгона собирались сорок с чем-то верховых, остальные пешие, две подводы. Гаврила ехал с Льюисом поперёк седла, и его безымянный до вчерашнего дня номер ехал рядом и вёз два диска в мешке.
Отец вышел проводить до калитки и дальше не пошёл.
— Контуженым тебя больше звать не будут, — сказал он. — Отзвались.
Он расправил бороду двумя пальцами.
— Настьку я в станицу не пущу, — сказал он. — Что бы ты ей ни велел.
— И не надо.
— Иди, — сказал он.
Мы вышли на дорогу, когда над водой ещё стоял туман, и слева, из-за бугра, к дороге выходили другие — не наши, чужого хутора, тоже с подводами, тоже вразнобой, и шли они в ту же сторону.
Глава 10 «Человек в кожанке»
Нам принесли три донесения, и Северин разложил их на столе не по времени, а по расстоянию — сначала дальнее, потом ближнее, потом самое ближнее.
Комната была тесная и холодная. До двенадцатого числа здесь заседал ревтрибунал, и от него остался длинный стол, покрытый зелёным сукном с чернильным пятном в углу, восемь стульев и портрет, снятый со стены и прислонённый к стене лицом внутрь. Северин портрет не вешал и не убирал. Он его не замечал.
Печь топили сырым, и она давала не тепло, а запах.
Северин сидел в кожанке и не снимал её третьи сутки. Не от холода. В кожанке его слушали быстрее, чем в пиджаке; он это знал и пользовался этим так же спокойно, как пером и бумагой.
Первое донесение было от второго марта и касалось ночного налёта на склад при малом обозе у хутора Затонского. Северин читал его четвёртый раз.
Часовой не убит. Часовой связан собственным ремнём и заткнут собственной портянкой. Второй часовой видел силуэт и более ничего. Из склада взято: две винтовки, около сотни патронов, две постромки из упряжи. Оставлено: шашки в количестве около пятнадцати, винтовки без затворов в количестве более двадцати, ящик с фуражными ведомостями, вскрытый и снова накрытый дерюгой.