Там мы нашли след. На сырой земле отпечатался правый каблук со скошенным краем. След шёл через балку, потом поднялся на сухое. Дальше мы потеряли его, нашли снова у большой дороги и там потеряли окончательно: по дороге с утра прошли подводы, верховые и половина хутора.
Послали людей в обе стороны. Одни погнали к станице, другие к броду. Никто не знал, какую лошадь искать, какого всадника спрашивать и успел ли он раздобыть лошадь вообще. Пока мы проверяли оба конца, Жгун получил с три часа.
А три часа — это много.
Семеро конвойных стояли у амбара и ждали, что с ними сделают. Один был исцарапан бабой, другой всё ещё держал её помятое ведро. Каждый мог подробно объяснить, почему отвернулся именно он.
Никого за это не наказали. Наказывать было некого: виноваты были все семеро, и баба, и я.
Тимофей стоял и смотрел на дорогу.
— Он видел, как мы стояли на броду, сколько нас, кто с какой стороны и что у Гаврилы за штука. Это он и расскажет.
— Расскажет, — сказал я. — И это не самое плохое.
— А что самое?
— Что он расскажет не про пятерых, а про хутор. И теперь сюда пойдут не за налётчиком.
Мы стояли на улице, и мимо шли люди с винтовками, и половина из них несла винтовку так, что было ясно: они её первый день несут.
— Кто виноват? — спросил Тимофей.
— Мы.
— Я спрашиваю: кто.
— А я отвечаю: мы. — Я смотрел на дорогу. — Ставили караул из тех, кто час назад пахал. Не сказали им, что делать, если закричат. Никто им не сказал, потому что все были заняты делом поважнее.
Он помолчал.
— Складно, — сказал он без всякого выражения и пошёл к переправе.
К Мишке я пришёл уже под утро двенадцатого, после переправы. Он сидел на гумне.
На соломе он точил найденный где-то штык о камень — точил старательно и совершенно бесполезно.
— Положь, — сказал я.
Он положил.
— Дядя Степан, я к оружейной хотел.
— Знаю.
— Я бы у плетня стоял. Я бы даже не заходил.
— Ты пойдёшь в Вёшенскую.
Он поднял голову.
— Один?
— Один. Пойдёшь низом, где терновник, потом по-над водой. Третьей дорогой не пойдёшь: там мимо трёх колодцев, а по улицам нынче ходят с оружием, и всякий, кто с оружием, за версту храбрее себя вчерашнего.
— А что нести?
— Слово. — Я присел рядом. — «Затонский взял переправу и держит. Провод резан. Дорога открыта». Всё. Ни слова назад, ни слова вперёд.
Он повторил. Повторил второй раз. На третий сказал слово в слово, глядя мимо меня, как смотрят, когда вспоминают.
— А если спросят, кто послал?
— Скажешь: Затонский.
— А если про вас спросят?
— Тем более — Затонский.
Он встал, подтянул ремень сумки узлом и пошёл к воротам. У ворот обернулся.